Богдан, вырываясь из тронной залы, обернулся и крикнул сквозь гул битвы:
– Чар!
Из клубов ломающихся костей и тени донёсся хриплый, надсадный рык:
– Беги! Я за тобой!
И Богдан побежал, сжимая в окостеневших руках хрупкое тело княжны. Он выскочил в коридор, на миг обернулся в проёме двери.
Призрачные цепи таяли, как дым на ветру. Кощей, уже поднимаясь с колен, тянулся к своему чёрному мечу, валявшемуся на камнях. А в центре залы, среди обломков латных рыцарей, стоял Чаромут. Огромный, израненный, с зелёными глазами, пылающими не яростью, а чем-то другим – холодной, сосредоточенной решимостью. Он смотрел на поднимающегося Царя не как на бывшего повелителя, а как на преграду. Последнюю преграду.
Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая страшную картину.
– Княжну отнесу и вернусь, друг! Вернусь! – прошептал Богдан в каменную твердь. И бросился вперёд.
Замок пробудился. Из каждой ниши, из-за каждой колонны выползала, поднималась нежить – уже не благородные рыцари, а обломки, тени, жаждущие хоть капли живой плоти. Богдан бежал, не останавливаясь. Левой рукой, всё ещё чувствовавшей жар разлетевшегося кристалла, он вскидывал перед собой щит – невидимую, дрожащую сферу из сгущённой влаги и воли. В неё с глухим стуком врезались костяные клинки, цеплялись когти, и она трещала, осыпалась ледяной изморозью, но держала. Он бежал, и каждый его выдох был стоном, а каждый вздох Мирославы у его груди – хриплым напоминанием, ради чего.
И вот он вырвался на открытое пространство – ту самую серую равнину перед замком. До пещеры с порталом оставалось полпути.
И он услышал крылья.
Тот самый низкий, разрывающий душу гул. Свист рассекаемого воздуха. Богдан поднял голову и увидел, как со стороны чёрных шпилей в сизое небо пикирует чудовищная тень. Три пасти, разинутые в немом рёве. Зелёные огни в глазницах, нацеленные на него. Горыныч.
Мысль была короткой и ясной: Конец.
Он развернулся, прикрыв Мирославу своим телом и спиной, вскинув жалкий, треснувший водяной щит. Ждал удара.
Удар не пришёл.
Вместо этого что-то огромное, тёплое и мокрое от крови схватило его за котомку и вскинуло вверх. Богдан ахнул, едва не выронив княжну. Он очутился на шее у Чаромута. Тот был страшен – шерсть клочьями, на боку зияла глубокая рана, сочащаяся не кровью, а тёмным дымом, но его лапы ещё были крепки. Пёс отпрыгнул в сторону, едва увернувшись от удара когтистой лапы дракона и потока фосфорического пламени, выжегшего на земле чёрную борозду.
Не давая опомниться, Чаромут рванул к пещере. Его прыжки были длинными, отчаянными. Он влетел под свод, к самому зеркалу портала, пульсирующему зелёным светом, и остановился, развернувшись к выходу спиной. Дышал тяжело, хрипло.
Богдан сполз с его шеи, всё ещё держа Мирославу.
– Что ты делаешь? Пошли отсюда! Немедленно!
Чаромут медленно повернул к нему голову. В его глазах не было злобы. Была страшная, всепонимающая ясность.
– Помнишь, – хрипел пёс, и его голос был похож на скрежет камней. – Портал можно уничтожить только с этой стороны.
Холод, острее любого клинка, пронзил Богдана.
– Кощей и так найдёт способ! Он проникнет в мир живых!
– Согласен, – просто сказал Чар. – Но сломав этот путь, мы подарим человечеству время. Годы. Может, десятилетия. Прежде чем он снова сможет протянуть свою костяную руку. Беги. Выполняй долг.
– Нет! – крикнул Богдан, и голос его сорвался. – Тогда мы остаёмся вместе. До конца.
Чаромут посмотрел на него долгим, тихим взглядом. В нём была вся их дорога – от скрипучей калитки до этой проклятой пещеры. Вся глупая, безрассудная преданность существа, которое выбрало себе имя и друга.
– До конца, друг, – повторил пёс с странной нежностью в грубом голосе. – Спасибо тебе. За всё.
И он толкнул Богдана мощным движением головы. Толкнул несильно, но безвозвратно – прямо в пульсирующую зелёную гладь портала.
Богдан, в последний миг цепляясь взглядом за израненную тёмную шерсть, за пылающие зелёные глаза, которые уже поворачивались навстречу реву, доносящемуся с равнины, успел лишь крикнуть. Крик потерялся в искажении реальности. Он провалился сквозь холод и зелёный свет, прижимая к груди спасённую княжну, унося с собой в мир живых лишь сломанный амулет, тяжесть долга и пронзительную, немую боль прощания, которое уже стало подвигом. А с той стороны, из царства мёртвых, донёсся, яростный и победный рев Чаромута, заглушаемый нарастающим гулом драконьих крыльев и ледяным скрежетом клинка Костяного Царя.