Эпилог
Сознание вернулось к нему резко, с ледяным толчком где-то под рёбрами. Богдан лежал на спине, уставившись в низкий, гулкий свод. Не пещера. Каменные плиты, знакомый, искажённый силуэт сводов над головой. Тронный зал Некрополиса. Но тишина, царившая здесь прежде, теперь была взломана – её разорвали на части грохотом падения и звоном разбитого зеркала.
Он поднялся на локти. Голова гудела пустотой. Что произошло? Он только что вошёл. С Чаром. Вместе шагнули в этот зелёный маревящий свет…
Рука инстинктивно потянулась к пустому месту у ноги, где всегда должна была быть косматая шерсть.
И тогда он увидел её. В нескольких шагах, на холодных плитах, лежала княжна Мирослава. Бледная, в разорванном платье цвета утренней зари, но – живая. Её грудь сладко и ровно поднималась. Они смогли.
По его лицу расплылась усталая, почти безумная улыбка. Он сделал шаг к ней, и в ту же секунду острота потери вонзилась в самое нутро, острее любой раны. Он обернулся, вглядываясь в полумрак зала.
Между двумя чёрными, гладкими столбами обсидиана, где ещё недавно пульсировал зелёный портал, зияла пустота. Не просто пустота – разрушение. Столбы были покрыты паутиной трещин, а на полу лежала груда блестящих, тёмных осколков, будто кто-то разбил громадное зеркало и выжег его изнутри. От них веяло не магией, а прахом, холодной и окончательной смертью чуда.
– Чар? – его голос прозвучал хрипло и неуверенно, затерявшись в гулком пространстве. – Чаромут!
Только эхо ответило ему, пугающе чёткое. Он закричал, уже не своим голосом, срываясь на вопль:
– ЧАРОМУТ! ОТЗОВИСЬ!
Тишина. Гробовая, окончательная. И тогда его взгляд упал на груду чёрных осколков. В памяти, как удар хлыста, всплыли слова Яги, сказанные в избушке, пахнущей полынью: «Уничтожить их можно только с той стороны».
Всё внутри оборвалось и рухнуло. Не стало воздуха.
– Какой же ты дурак… – прошептал Богдан, глядя на то, что осталось от Врат. Потом громче, сдавленно, будто выталкивая из себя камни. – Какой же ты дурак…
Он медленно опустился на колени перед грудой щебня. Руки сами потянулись, взяли один из осколков. Он был холодным, гладким и абсолютно мёртвым. В нём больше не пульсировал зелёный свет. Богдан сжал его в ладони, пока острые края не впились в кожу, и тихо, беззвучно заплакал. От слёз не стало легче. Стало только пустее.
Именно так их и нашли. В тронный зал ворвались люди с факелами – свет живой, тёплый, яростный. Впереди шёл князь Хорив в походных доспехах, его лицо было изрезано тревогой и гневом. Весть от Богдана, доставленная белым голубем, достигла Китежа. Князь собрал отряд и мчался сюда с лучшим Варфоломеем, готовый штурмовать сам ад. Он увидел разрушенный портал, найденную княжну, лежащую без сознания, и Богдана – сидящего на камнях, сжавшего в окровавленной руке чёрный осколок, с лицом, по которому текли немые слёзы. Князь не спросил ни слова. Он всё понял. Молча, крепко сжав плечо юноши, он приказал осторожно поднять Мирославу. И забрал их обоих – победителя и спасённую – домой, в Беловодье.
Из Китежа послали гонцов в Святоград, к князю Мстиславу: «Добрый молодец Богдан спас княжну. Жива и здорова. Ждёт в Беловодье». Политика и долгие разбирательства были впереди, но первая весть была именно такой – короткой и ясной.
Хорив приказал поставить в Китеже, на главной площади у дуба-исполина, памятник. Не себе, не воинам. Памятник Псу. Из тёмной бронзы отлили фигуру не огромного демона, а того самого чудо-юда пса, каким его знали в городе – косматого, с умными глазами и оскалом, в котором читалась не злоба, а готовность к драке. На постаменте высекли: «Чаромуту. Верному другу. Чья воля спасла наши земли».
Черноборский посол, мрачный и вежливый, прибыл за княжной с богатым почётным эскортом. Мир, зыбкий и хрупкий, как первый осенний ледок на заводи, был скреплён. Война трёх княжеств, которую сеял Кощей, не вспыхнула. Более того – князь Мстислав, оценив жертву Беловодья и твёрдость князя Хорива, протянул руку через бывшую пропасть. Потянулись караваны с письмами и дарами. Из осторожной дипломатии, стежок за стежком, начали шить новую, более прочную ткань союза.