В первую же ночь по возвращении, ещё не смыв с себя пыль Нави и пепел утраты, Богдан пришёл к Ариане. Он нашёл её на том самом водоёме у холмов, где вода всегда была чёрной и звёздной.
Он не сказал ни слова. Просто подошёл и уткнулся лицом в её прохладное плечо, в запах влажных водорослей и ивняка. Его тело обмякло от неподъёмной усталости. Она обняла его – крепко, молча, – и её пальцы впились в его плащ, будто удерживая от падения в какую-то бездну.
Они стояли так, и вода перед ними была неподвижна и совершенна, как зеркало забытого мира. Потом Богдан выдохнул, и это был не звук, а слом:
– Я выполнил… Цель похода выполнена.
Его голос сорвался, стал тише, почти шёпотом, который растворился в шелесте камыша:
– Но я потерял там самое ценное. И там теперь… дыра.
Ариана не ответила. Она лишь провела ладонью по его волосам, смахнув невидимый пепел, и прижала его голову к себе. И в этот миг неподвижная гладь воды у их ног дрогнула, и отражение звёзд в ней расползлось, открыв на мгновение чёрную, бездонную пустоту – точь-в-точь ту самую дыру, о которой он только что прошептал.
Прошло время. Раны стали рубцами, тревоги – привычкой. В Святограде сыграли свадьбу: княжна Мирослава Седогорская и княжич Всеслав Черноборский. Союз, скрепляющий мир. На пиру было шумно, ярко и душно.
Богдана, по велению князя, вызвали в центр залы. Князь Мстислав публично наградил его, вручив знак элитной княжеской дружины и грамоту на каменный дом в лучшем посаде, у самой крепостной стены. Народ рукоплескал. Богдан кланялся, улыбался. Но улыбка не достигала глаз. Ему это уже не было нужно. Все эти дары казались чужими, ненужными без того, с кем можно было бы разделить и славу, и стыд, и простую миску похлёбки у костра.
Он вышел на свежий воздух, на широкое гульбище. Отгородившись камнем от гула пира, он сидел, глядя в тёмное небо. В памяти всплывало волосатое брюхо, горящие зелёные глаза, хриплое: «Дурачина». Он сжал кулаки.
Скрипнула дверь. На гульбище вышла Мирослава. В свадебном уборе, бледная и прекрасная, как лунный цветок. Она села рядом, не глядя на него.
– Я не хочу за него, – тихо сказала она, и в её голосе не было каприза, только холодная, ясная горечь. – Он трус и пустой щёголь. А я… я влюбилась. В того, кто вынес меня из ада.
Богдан долго молчал. Потом взял её руку – не как влюблённый, а как старший брат.
– Иногда, княжна, нужно отступить от того, чего хочет сердце, – сказал он тихо, – ради цели, что выше нас. Твоя свадьба – не цепь. Это щит. Щит для всего нашего края. Чтобы у людей было время.
Он повернулся к ней, и в его глазах, наконец, ожило что-то настоящее – не радость, а глубокая, выстраданная убеждённость.
– Один мой друг… пёс, Чаромут… он пожертвовал собой там, в мире мёртвых. Он разрушил врата, через которые зло могло прийти сюда сразу. Чтобы дать нам, людям, время. Шанс подготовиться. Он купил для нас годы, а может, и десятилетия мира. Своей волей.
Мирослава смотрела на него, широко раскрыв глаза.
– Он… погиб? – шёпотом спросила она.
Богдан посмотрел куда-то поверх её головы, в ту сторону, где за горами и лесами когда-то был Зачарованный Лес. На его губах появилась не улыбка, а её тень – гордая и бесконечно печальная.
– Нет, – твёрдо сказал он. – Это же Чудо-Юдо Пёс. Его ничто не сломает. Просто… его путь теперь лежит в иной стороне. Но его жертва не должна быть напрасна. Помни это.
Княжна медленно кивнула. Она запомнила. Не только слова. А взгляд, и тяжесть в голосе, и эту странную, негромкую уверенность в том, что подвиг не умирает.
А Богдан так и сидел на гульбище, один, под холодными звёздами. В руке он сжимал тот самый чёрный осколок от портала, гладкий и навсегда безмолвный. Единственная вещь, что прошла с ним сквозь забвение Нави и сохранила отпечаток последнего выбора друга.
И тогда, в глубине ночной тишины, он почувствовал это – не тепло, не свет. Короткую, едва уловимую вибрацию. Словно далёкий удар колокола по ту сторону мира, или сдавленное рычание, доносящееся из самой сердцевины камня. Один-единственный импульс. И снова – лишь гладкий холод и тишина.