– Ты видишь, чадо, как скорбит паства наша? – начал Елифан, и его голос внутри храма звучал иначе – приглушённо, интимно-угрожающе. – Не урожай один тощал. Не хворь одна скот морила. Беда иная, пострашней, в Залесье приключилась. Он сделал паузу, давая словам впитаться в темноту. – Дитяток малых похищают. Трое уж сгинули за ущербную луну. И следов нет, словно их ветром унесло. Или… тёмная сила в землю утянула.
Богдан, чувствуя, как холодная тяжесть оседает в животе, кивнул.
– Слышал я об этом, отец. В таверне говорили.
– Слышал? – Елифан прищурился, и в его глазах мелькнул быстрый, как уж, интерес. – А слыхал ли, кто виновник окаянный? Кто души невинные на погибель ворожит? Он не стал ждать ответа, ударив костлявым пальцем в сторону стены, за которой чудился лес. – Колдунья. На холме у леса, гнездо свила. Там и живёт, ядом да чарами землю нашу отравляет. Детей, поди, на жертву тёмным силам приносит!
Слова падали, как капли раскалённого олова. Но сквозь них Богдан ясно слышал другое – звонкую, отчаянную нужду. Он вспомнил пустую котомку, последние медяки, отданные за хлеб, похлёбку и ночлег. Вспомнил, как Чаромут сегодня припадал на лапу. Деньги. Им нужны были деньги на дорогу.
– Избавиться от неё надо, – продолжал священник, понизив голос до сокровенного шёпота. – Ради чад малых, ради всех добрых людей Залесья. Сделаешь богоугодное дело – и народ тебя благословит. И… не останешься в накладе. Его рука исчезла в складках рясы и появилась снова, разжав кулак. На ладони лежали две серебряных монеты. Княжеской чеканки, стёртые, но тяжёлые и настоящие. Они тускло блеснули в свете лампады. – Задаток. Остальное – по свершении.
Тишина в храме стала густой, как кисель. Богдан смотрел то на монеты, то на икону с пламенеющим святым. Мысли метались. Ведьма. Но кто она? А если она и вправду виновна… Но что, если и нет? Что, если это ловушка или просто… ложь? В ушах зазвучал внутренний голос, похожий на рычание Чаромута: «Они сеют ужас. И пожинают веру».
– Мне… нужно подумать, – осторожно сказал Богдан.
– О чём думать, чадо? – голос Елифана стал медовым, убеждающим. – Дело ясное, как день. Изведи зло – получишь и награду, и благодарность.
Деньги. Еда. Дорога. Ночлег. Эти слова заглушили тихий голос сомнения.
– Хорошо, – выдавил из себя Богдан. – Я разберусь с этим делом. Посмотрю, что за ведьма на холме.
Он не взял монет. Не потянулся к ним. Просто сказал.
Елифан усмехнулся, удовлетворённо, и спрятал серебро.
– Правильно, сынок. Да не угаснет свет твой перед ликом Пламени!
Богдан развернулся и пошёл прочь, спиной чувствуя пристальный, тяжёлый взгляд, впивающийся ему между лопаток. Шаги его гулко отдавались под сводами. Он толкнул дверь и вырвался на воздух.
Ночь встретила его живым, тревожным холодом после храмовой духоты. Чаромут, сидевший у крыльца, тут же встал, насторожив уши.
– Что он сказал? – прозвучал немедленный вопрос.
Богдан, не глядя на пса, глубоко вдохнул.
– Он знает, где ведьма. И предлагает нам серебро, чтобы мы с ней… разобрались.
Он посмотрел в зелёные, понимающие глаза своего друга. В них не было укора. Была только та же самая, знакомая усталость от выбора между хлебом и правдой.
– Идём спать в таверну, – тихо сказал Богдан. – Поутру пойдём на холм. Выслушаем эту ведьму.
Глава 3
Рассветное марево не принесло облегчения. Из таверны они вывалились не шагом, а какой-то влажной, неохотной глыбой, будто сама усталость прилипла к сапогам и тянула в сырую землю. Воздух, однако, был не спящий. Деревня, вопреки нищете и страху, жила – упрямо, громко, пахуче.
Солнце, робкое и косое, цеплялось за островерхие крыши, вытягивая из мокрых двориков звонкий смех. Ребятишки, чьи братья и сестры ещё не сгинули в ночи, гоняли по грязи щенят, и визг их был таким же чистым и острым, как сверкающие на траве капли. Девки, румяные от печного жара, несли на берестяных плошках пироги – от них валил густой, пшеничный дух, смешанный с грибной глухой сытностью и кислой капустой.