Аромат ударил в ноздри, жирный и нестерпимо вкусный. Богдан почувствовал, как у него внутри всё сжалось и заурчало пустотой, похлеще любой раны.
– С капустой… и грибами… – мысль, пришедшая от Чаромута, была не просто словами. Она была полна таким почти физическим, сладострастным страданием, что Богдан сам глотнул слюну. Пёс стоял, закрыв глаза, и его чёрные ноздри трепетали, ловя каждую уносящуюся молекулу.
– Лучше молчи, – пробормотал Богдан, не столько упрекая, сколько констатируя факт. Его собственная тощоба была тяжёлым, холодным камнем под ребром. Он поправил на поясе меч, и этот привычный жест уже не придавал уверенности, а лишь напоминал: в его котомке – крохи сухарей, а в кошельке – пыль и стыд. – Не на что нам еду покупать. Не на что.
Они стояли возле яркого ручья деревенской жизни – два острых, тёмных камня. Один – в посконной, пропыленной одежде, с лицом, на котором бессонная ночь и тяжёлое решение вывели новые, жёсткие черты. Другой – тень с изумрудными глазами, в которых светился не голод, а древнее, терпеливое понимание этой бедности.
К ним подошла женщина. Та самая – чей взгляд вчерашней ночью был похож на мокрое шило, искавшее в Богдане хоть щель для надежды. Теперь при свете дня её лицо казалось вымытой глиной – серое, с кругами усталости под глазами.
– П-простите… – голос её был хриплым шёпотом, будто разорванной тканью. – Можно вас на пару слов?
Богдан кивнул, остановившись. Чаромут сел у его ноги, настороженно.
– Помню. После проповеди. Вы смотрели.
Женщина сжала руки, костяшки побелели.
– Милушка моя… до шестого дня нет. Ни слуху. – Она глотнула воздух, и это было похоже на стон. – Знаю… зачем он вас звал. Отец Елифан. Но вы… подумайте. Люди ещё помнят. То добро, что девы с холма несли. Помнят…
Она внезапно, порывисто, схватила руку Богдана и вложила в ладонь три медяка. Они были тёплыми от её зажатого кулака.
– Не надо, – начал было Богдан, отводя руку, но женщина лишь сильнее сжала его пальцы вокруг монет. Её взгляд стал твёрдым.
– Верю. В ваш выбор верю. – И отпустила руку, быстро отвернувшись, будто сделав что-то запретное, и растворилась меж изб.
Медяки жгли ладонь. Богдан сжал их.
– Голод – плохой советчик, но советчик настойчивый, – произнёс Чаромут, тыча носом в сторону рынка, откуда плыл тот самый, дразнящий запах.
На краю площади, где дымились жаровни и стоял гул, они нашли ту самую торговку. Богдан молча протянул монету. Взамен получил два пирога, тёплых, почти обжигающих ладони. Первый укус был взрывом вкуса – кислота капусты, глухой дух грибов, грубость ржаного теста. Он закрыл глаза на мгновение, и мир сузился до этого простого блага.
– А у парня, гляньте, денежки-то нашлись!
Тяжёлая рука с силой шлёпнула его по плечу, едва не выбив пирог. Богдан обернулся. Грач, Рыжий и Бугай стояли полукругом. Усмешки были кривыми, как зазубренные ножи.
– Не обижайся, земляк, – Грач бросил взгляд на пирог. – Просто радуемся за тебя. Значит, и нам скоро везение будет.
Они прошли мимо, к торговке. Рыжий, похабно щёлкнув по деньгам, протянутым Грачом, громко спросил:
– А что, тётка, так охочи все до этой княжны? Чем она так уж важна?
Торговка, бочком поглядывая на могучие плечи Бугая, буркнула:
– Да уж… Слух идёт, невеста-то из Седогорья. Неспроста всё.
– Из Седогорья? – передразнил её Бугай тупым тоном. – Ну, теперь всё ясно!
Троица грубо рассмеялась и двинулась прочь, растворяясь в толчее.
– Что за Седогорье? – немедленно спросил Чаромут, когда они отошли.
Богдан доел пирог, вытер ладонью рот. Вкус уже был с горечью.
– Княжество. Северное. Из тех, что не склонились. – Он понизил голос. – Наш князь, Святополк Великий, мечом собрал разрозненные земли в один кулак – Черноборье. Но Седогорье, одно из немногих, что не сдалось. Зацепилось за свои скалы. Теперь… – он посмотрел в сторону, куда ушли охотники. – Теперь, если дочь их князя не вернуть живой, будет война. Не на жизнь, а на сожжение.
Он скомкал пустую тряпицу, в которую был завёрнут пирог. Медяки в его котомке звенели чужим, тяжёлым звоном. Дорога на холм, к ведьме, теперь казалась не тропой к деньгам, а шагом над пропастью, где внизу клубились уже не суеверия, а большая политика и большая кровь.