Выбрать главу

– Пойдём, Чар, – тихо сказал Богдан. – Выслушаем ту, что помнят добрым словом. Прежде чем решать, кому в этой игре быть палачом.

Хижина на холме оказалась пустой. Дверь приоткрыта, внутри – прохлада запустения, запах сушёных трав и пепла. Никого.

Ищете меня не там, путники.

Голос прозвучал прямо в голове – ясный, женский, уставший. Богдан и Чаромут вздрогнули одновременно.

Идите за ручьём, где старые осины шепчутся. В мою Рощу. Но оставьте железо у порога. Оно режет тишину.

Они обменялись взглядом и пошли.

Роща встретила их тишиной иного рода – густой, бархатной, полной скрытого внимания. И в центре, на замшелом валуне, сидела она. Не старая карга из страшных сказок, а девушка лет двадцати, в простом льняном платье. Тёмные волосы, заплетённые в одну косу, и глаза – зелёные, как лесная глушь в полдень. Она улыбнулась, но улыбка была печальной, будто отражённой в воде.

– Проходите, – сказала она уже вслух. – Я – Леся. Ждала вас.

– Я – Богдан, сын Игната из… – начал он, но голос его был прерван.

– …из Заречья, что на Синем Яру, – тихо, с лёгким, будто птичьим, хихиканьем закончила за него Леся. – Слышала я вчера твою речь у церкви. Была там. Стояла в толпе, под грубым капюшоном. Слушала, как ты бросаешь вызов ночи и факелам.

Богдан удивлённо поднял бровь.

– Не страшно тебе ходить в деревню, под самый их нос?

– Это не их деревня! – вырвалось у Леси внезапно, резко и громко. Она тут же сжала губы, взяла себя в руки, и голос её снова стал глухим, как шорох листьев под снегом. – Прости. Не всё так просто. Не всегда я тут одна сидела, как горькая полынь на ветру. Моя мать… и старшие сёстры. Они ещё до меня тут жили. Помогали. Даже когда новая вера пришла в наши земли с железом и псалмами.

Богдан, помня россказни из таверны, не удержался:

– Привороты, отвороты? Порчи на скотину?

Леся взглянула на него с такой внезапной, горькой укоризной, что он внутренне съёжился.

– Травы. Настойки от лихорадки. Заговоры, чтобы кровь чистая текла, а не гноилась в ране. – Она говорила ровно, но каждое слово было как камень, брошенный в тихий омут. – Люд здешний… когда ребёнок в жару бредил или корова кровила… они шли не в храм, где им сулили терпение и загробную жизнь. Они шли сюда. За настоящей помощью. За жизнью здесь и сейчас. За это их… – голос её надломился, стал тонким, как ледяная игла. – За это их и изловили. Когда началась «охота на нечисть». На ведьм.

Она отвернулась, но Богдан успел увидеть, как по её бледной, почти прозрачной щеке скатилась одна-единственная, круглая и быстрая слеза. Она блеснула в зеленоватом свете Рощи и пропала, как роса.

Он не думал. Рука сама потянулась. Пальцы, шершавые от дороги и железа, легонько коснулись её кожи, смахнули влагу.

– Прости, – тихо сказал он. – Я не знал.

Леся вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Вместо этого она подняла свою руку и накрыла его ладонь, всё ещё лежавшую у её щеки. Её пальцы были холодными и лёгкими, как крылья ночной бабочки. Она закрыла глаза, и брови её чуть дрогнули, будто она вслушивалась в тишину внутри себя.

– Чую… – прошептала она, и голос её стал беззвучным шёпотом, который Богдан скорее угадал, чем услышал. – Магия в тебе… не снаружи. Она в самой крови. Спокойная… и сильная. Спит глубоко. Но она есть.

Потом она отпустила его руку, и взгляд её снова стал обычным – печальным, но твёрдым. Богдан, словно очнувшись, стал рассказывать. Всё подряд: о княжне и чёрном дыме, о встрече с Чаром, о его словах, что слышны лишь ему, о пропавших детях и о предложении отца Елифана, что жжётся в памяти, как клеймо.

Леся слушала, кивая иногда. А потом рассказала своё. Что дети пропали не просто так. Что это – месть. Месть тем, кто, вопреки запретам, страхам и проповедям, всё ещё тайком пробирался на холм за горстью целебных трав, за советом.

– Он хочет не просто наказать «неверных», – говорила она, и в её словах не было сомнений. – Он хочет выжечь саму память о добре, что не от его веры идёт. Чтобы каждая мать, у которой дитя пропало, винила не его, а мою тень. Чтобы страх окончательно проглотил разум. И я… я бессильна. Моя сила не для того, чтобы ломать двери и вышибать замки.