Леди Анне стоило больших усилий не выехать к ним раньше уговоренного срока. Она не имела представления, в каком состоянии найдет дела своей доверчивой Виолы и диковатого Себастьяна.
«То-то в столице невесты взыскательные! — вздохнула теперь про себя хозяйка экипажа. — Куда пристроить моего затворника? Хоть без деревенек бы барышню, и деньгами не надо много. Но какая ж его разглядит — головы из-за книг не видно.»
— Настоящий счастливец! — сердечно позавидовала леди Анна вслух. — Невеста красавица, да при манерах и состоянии. Дай им Бог!
Девица очаровательно смутилась и опустила очи.
— Моя дочь вам ровесница, но у той одни хлопоты на уме, — продолжила Анна, покрывая этой жалобой зуд бесконечной вины.
За неунывающей Виолой поместий не полагалось. В ее приданом числились только скрипом скопленные суммы, вызывающие к ней более сострадания кавалеров, чем их интереса. Дочери уже двадцать, и не будь у нее так мало перспектив среди редких соседей — не отпустили бы ее ковать свое счастье на чужую городскую сторону.
— Вращается в столичных кругах? — вежливо спросила попутчица.
Вот уж у Виолы круги так круги: резчики да оружейники. Только бы попутчица не взялась поминать, встречала ли хоть раз эту блистательную барышню.
— Да, с самой зимы, — ответила Анна, крепясь. — Едем проведать ее и сына.
Если прежде она и думала зачесть избранные места из отчетов дочери, то вне родных стен пелена будто спала с глаз и все победы птенцов показались грошовыми. Даже бурная повесть о себастьяновом спасении страны предстала, наконец, в своей первозданной нелепости — бойкая дочь всегда мастерски взращивала слона из мухи.
— Хотя мою Виолу едва ли повстречать в салонах, — упредила леди Анна, пока аристократки не принялись ее ловить на лжи. — Ее более занимают магические прожекты.
— Как! Леди Виола Карнелис — ваша дочь? — воскликнула старшая леди так восхищенно, будто Анна представилась по меньшей мере матерью фельдмаршала.
Анна озадаченно моргнула, а ее супруг, почти задремавший в углу после плотного обеда на почтовой станции, изволил очнуться и разделить испуг.
— Себастьян Базилевич приходится вам сыном? — все не могла поверить собеседница.
Лицо ее исполнилось одобрения и признательности, а юная барышня отчего-то совсем заалела. После сего конспиративного провала мы станем уже звать их именами, которые угадать не трудно: в карете Карнелисов по странному случаю оказались Арис и Леонора Терини.
Леди Анна застыла с поднятыми бровями.
— Вы знаете моих детей? — в тон ее пробралась такая обнадеженная жалкость, что пришлось даже два раза кашлянуть в платочек.
— Несколько, — призналась Арис, впервые подавая свой затрепетавший голос. — Господин Себастьян… весьма теперь прославился.
— В самом деле? — снова вспыхнула леди Анна, вымещая на платке свое нервозное ликование.
«Ах, птенчики мои!» — горделиво переглянулась она с Базилем, который как будто сумел еще надуться, даже спустя полчаса от обеда.
— О, поверьте! — убежденно сообщила Леонора. — Земский приказ возлагает на них особые надежды.
Трудно ей было сию же минуту не поймать приятную хозяйку экипажа за мягкую руку и не сойтись по-настоящему тепло. Однако Себастьян еще не писал в «Улитки» о счастливом сватовстве, и Леоноре пришлось промолчать, оставляя за ним это важное слово.
Старшие Карнелисы ничего не знали, но семья Арис же готовилась к свадьбе со всею доступной энергией. Пока дамы занимались платьями и шили туфли, Флавий ревизировал финансы, тут же спуская изрядную часть на приданое своей наследницы. Кроме денег и драгоценностей, он взялся добывать и земли.
Царевич отчаянно жаждал отбросить всякий расчет и забрать жену с дочерью в свой столичный дом, под крыло неусыпной заботы. Однако, время еще не пришло — после встречи в кабинете Диего они виделись только на людях, не смея перекинуться и словом. Осмотр нового поместья, условленный в письмах, пришлось обставить с высокой секретностью — и туда, и обратно они добирались порознь. Диего намекал, что пригляд за бывшим узником ослабили, но привлекать внимание к его леди пока не следует.
Флавий слушался и тосковал. Арис он обожал с первой минуты узнавания, до боли жалел, что пропустил этапы взросления дочери, а теперь не может быть рядом в ее волнениях перед свадьбой. Так она и уйдет в свою новую семью, не успев разделить с ним прежней.
Перед Леонорой же терялся как мальчишка. Была ли это ее заслуга, или рядом с нею царевич ощущал отъятую пленом юность — но ему едва хватило смелости взять пальцы жены в свои, когда они шли по садовой дорожке на осмотр купленного дома.