Надежду возлагали на невиданную в Ладии новинку — бумажные ассигнации. Новые деньги выпустили с началом июля, и толки об их пользе и недостатках были в самом разгаре. Курс ассигнации к серебряной луне на рос на первом ажиотаже, но магистры качали головами — чародейская защита от подделки не достаточна. После истории с цветами провал по части древесного кода в империи стал очевиден, а бумага имеет прямое к нему касательство.
Алессан сделал мысленную пометку для разговора с Себастьяном — заодно пора научить его держать ухо востро в отношении магических открытий. С Карнелисом интересно говорить об артефакторике и не только, но знания его устаревают, а с таким талантом следует быть на острие прогресса.
Благополучно освежив свои знакомства, Лис позволил себе, наконец, расслабиться. Можно отложить роль «подающего надежды» наследника Алвини и вздеть привычные лавры первого кавалера любого салона.
Торопиться некуда, размяться можно издалека — посидеть на просторном балконе с видом уставшего от света человека. С большой вероятностью там же окажется кто-то из барышень, особенно беззащитных против его чар.
Нет, Алессан был не дурак, чтобы опускаться до скандала. Он всегда пудрил головы с такой деликатностью, что ему и предъявить потом было нечего. Когда барышня вдруг заявляла близким, что партия с генералом ее не трогает и она вот-вот ожидает предложения от молодого мага, для обвинения последнего нельзя было найти ни лишней встречи, ни строчки письма — все только на виду и с безупречным тактом.
Однако настоящая невеста, отвергшая договорной союз, выказала ему столько небрежения за полгода, что жених нуждался в терапии — тихом обреченном обожании какой-нибудь ясноокой лани.
В конце концов, безответное чувство возвышает, пожимал плечами внутренний Лис на уколы совести.
Маг вышел на мраморную террасу второго этажа, уселся на широкие перила. С сомнением посмотрел в небо — еще слишком светло, чтобы вешать надо собою изящный магический фонарь, одно из красивейших его заклинаний. С этим повременим.
Юноша достал античную поэму, которую ему вменялось перечесть в оригинале (учителя его не щадили) и принялся соединять полезное с перспективным.
Незнакомая барышня в персиковом платье показалась на террасе минут через пять его терзаний с элланскими глаголами.
Она посмотрела на парк внизу, поискала глазами романтичную луну, но тоже оказалась обманута ранним летним вечером. Тоскливо помолчав, леди стала коситься на юношу и явственно искала поддержки в своей неприспособленности к свету.
Алессан перестал подсматривать и резко, словно выпавши из безупречного гекзаметра в бренный мир, вздернул голову. Девица тотчас уставилась на него чуть в испуге. Кажется, это действительно один из первых ее выездов.
Поглядев пристально и безмолвно, несколько даже «сквозь», Лис начал медленно опускать лицо обратно в книгу.
— Вам тоже скучно — там? — спросила леди, наконец, решаясь и кивая в сторону гостиной за тяжелою портьерой.
О, Алессан скучал — по тому, как очаровательно можно скучать на подобном вечере. Помедлил миг, точно не сразу вспомнил, где он.
— «Здесь веселятся; у них на уме лишь музыка да пенье», — процитировал, наконец, горько и задумчиво.
— Кажется, это не всем подходит, — робко улыбнулась барышня.
«Нет и пятнадцати», — прикинул юноша на глаз, изучая угловатую фигуру.
Пожалуй, это в самом деле скучно. Добиваться поклонения ребенка — не его уровень.
— Не всем, — еще с печалью согласился он, потом соскользнул с парапета и мужественно захлопнул книгу: — Но я попытаюсь.
Лис оставил балкон через другую дверь и проник в золотую гостиную, где собирались дамы. Строго говоря, никаких препятствий для нахождения в гостиных для лиц любого полу не было, но хозяйка настрого запрещала говорить о делах на «женской» половине. Оттого мужи сначала снимали свой государственный зуд в отдельной зале, а уж после устремлялись посидеть в цветнике.
Низкий и длинный, чайный столик окружался барышнями и несколькими кавалерами разного возраста в креслах и за их сафьяновыми спинками. Элена Филипповна, изящная леди чуть за тридцать, сидела на стуле у края, но направление коленей сидящих девиц безошибочно указывало на нее как на сердце общества.