— Я… не знаю, что ему было нужно, — с усилием выговорила Челси. — Он только сказал что-то насчет моего… друга…
— Ш-ш… Ни о чем не думай. Я обо всем позабочусь. Не надо снова об этом думать.
— Но… ты же был прав. — От того, с каким усилием далась ей эта фраза, она получилось какой-то скомканной. — Он хотел отомстить тебе.
— Ш-ш… — снова принялся успокаивать ее Зик. — Я знаю, что был прав. Я этого не забуду. А вот ты должна все забыть. Забудь. Забудь это все.
Пальцами она по-прежнему крепко сжимала кисть другой руки, опустив обе руки вниз и прижавшись всем телом к нему. Накрыв ее руку своей, он нежно взял ее за запястье, слегка надавив, повернул к свету и принялся рассматривать.
— Что он тебе сделал, Челси? — пробормотал он. Она снова покачала головой.
— Ничего. Ничего особенного. Ничего.
— Черт побери, если он сделал тебе больно, я…
Но, пристально поглядев на ее запястье, Зик запнулся, и от неподдельного удивления у него вырвался глубокий вздох. Большим пальцем он дотронулся до частой сети давнишних шрамов, покрывавших ее руку. Начинаясь с внутренней стороны запястья, у основания большого пальца, они шли дальше, к ладони.
Медленно, все еще не в силах опомниться от изумления, он повернул вторую ее руку ладонью вверх. Здесь повторилось то же самое, старые шрамы зарубцевались и поблекли, но были все еще заметны даже в тусклом, рассеянном свете, падавшем от фонаря, висевшего над входом в дом.
В голове у Зика крутилось с десяток вопросов, но он чувствовал, что задавать их ни к чему. Внезапно перед его мысленным взором отчетливо, словно отражение, проецируемое на экран, возник образ Челси, сидящей в джипе с прижатыми к ветровому стеклу руками, и он сразу все понял.
— Разбитое стекло, — сказал он тоном, не допускавшим возражений. — Ты сунула руку в разбитое окно, да?
Подняв голову, он посмотрел на нее и поймал устремленный на него взгляд широко раскрытых, доверчивых глаз.
— Да.
Сжав обе ее руки в своей, он наклонил голову и, закрыв на секунду глаза, с усилием выговорил:
— Ты что, пыталась спасти родителей, Челси? Когда случился пожар?
Она не ответила. Да и не нужно было ничего отвечать. Зик и так знал, каким будет ответ. Он еще крепче прижал ее к себе, спрятав ее руки у себя на груди.
После непродолжительного молчания она заговорила тихим голосом, отчетливо произнося слова:
— Когда окно разбилось, пламя разгорелось еще сильнее. Потому что из окна потянуло сквозняком. Я ничего не знала… ни о пожарах… ни о воздушных потоках. Когда приехала пожарная команда, было уже слишком поздно. Они так и не смогли проникнуть в дом.
Глубокая, непреходящая грусть, сквозившая в воспоминаниях Челси, тронула Зика до глубины души. Он попытался что-то сказать, но дыхание перехватило, и он промолчал. На какое-то время густой вечерний туман плотно окутал и скрыл все вокруг — слышалось только глубокое, прерывистое дыхание Зика, прижимавшего Челси к себе и ощущавшего, как сказанное ею постепенно складывается у него в голове в более или менее полную картину.
— Тогда ты и начала играть на рояле? — наконец спросил он.
Она кивнула.
— Рэй меня уговорил. Мне не хотелось общаться только с врачами или психоаналитиками. Я была слишком… — Она повела плечами, и это еле заметное движение он почувствовал, держа ее в объятиях. — Так можно было упражнять руки. Ну, а потом это увлечение переросло в нечто большее.
Стиснув зубы, Зик попытался заглушить невольное чувство протеста. Тогда ей было восемь лет. Только восемь. Еще и в помине не было обласканной, избалованной примадонны, а сколько дней и ночей он провел, стараясь убедить себя в том, что такова она и есть на самом деле.
Маленькая девочка без родителей, винившая себя в том, что осталась в живых, а они погибли, выучившаяся играть на рояле только для того, чтобы обрести цель в жизни.
На секунду Зик запрокинул голову и, подняв глаза, уставился в туманную темную ночь, мысленно представляя себе жест, который вырывался у нее всякий раз, когда она пыталась протянуть руку, — еле заметное, невольное движение руки, которое он отвергал так часто, что в конце концов она перестала это делать. На мгновение, полное острого, мучительного раскаяния, его пронзила такая жгучая, леденящая боль, что ему показалось, будто его чем-то ударили.
Молча, словно прося прощения, он поднес руку Челси к губам и поцеловал сеть шрамов у края ладони.
Она замерла в его объятиях, не шевелясь, по всему ее телу прошла дрожь, потом, выпростав руку, она погладила Зика по щеке и прижала к ней ладонь.
— Я не заслуживаю твоего доверия, Челси.