Вырвавшийся у нее крик, казалось, эхом отозвался в нем, распалив его до предела, как будто ее наслаждение передалось и ему. Он задрожал, пытаясь совладать с собой, пытаясь унять первобытную страсть, захлестнувшую его с головой и смывшую все самообладание и силу воли, которые, как он раньше считал, составляли неотъемлемую часть его духовного мира и которыми он так гордился.
Он ошибался, мелькнула у него мысль в головокружительном водовороте ощущений, с головой поглотивших их обоих. Сильными, ловкими пальцами пианистки она снова нащупала молнию его джинсов, и на этот раз он позволил ей расстегнуть их; потом, поведя бедрами, выскользнул из них, и ее пальцы обхватили его напряженную плоть.
Он прерывисто задышал в такт с ней, не зная, кто задал ритм их телам, двигавшимся в унисон, — он сам, она или какая-то посторонняя сила, которая словно околдовала их обоих.
Медленно, едва сознавая, что делает, он плавно, толкаясь раз за разом, вошел в нее и приподнялся на руках, чтобы видеть ее лицо, целовать ее губы, бессвязно бормотать какие-то слова, которые постепенно теряли всякий смысл, пока их тела вели разговор на своем, понятном только им языке.
— Да, Зик… Да, — прошептала она, когда он полностью вошел в нее.
Он начал двигаться, с силой вжимаясь в нее, следуя древнему ритму, на котором испокон веков говорили человеческие тела. Это было сродни какому-то ритуальному танцу, который дарил им обоим такое наслаждение, которое, казалось Зику, он никогда не испытывал прежде. Ее самозабвенная страсть разожгла его собственное желание так же как саксофон во много раз усиливает малейшее дыхание. По еле слышному, мерному вздоху, вырывавшемуся у нее после каждого толчка, он чувствовал, как они все больше подпадают под власть этой музыки, отдаваясь ей целиком и стремясь к гармонии, о существовании которой он и не подозревал ранее. Руки Челси вцепились ему в плечи, и у нее вырвался судорожный крик. Когда она приподнялась навстречу ему, чтобы разделить с ним последнее содрогание, музыка смолкла и все мысли мигом вылетели у него из головы.
10
Умиротворенная, теплая, довольная, Челси, лежа под простынями на двуспальной кровати, где они провели большую часть ночи, медленно просыпалась. В комнате было еще темно, серый свет проникал внутрь лишь через окна, за которыми забрезжил рассвет, но, даже несмотря на то, что голова была, словно в тумане, и она толком еще не проснулась, она сообразила, что Зика возле нее нет. Нащупав пустое место рядом с собой, она сразу проснулась.
— Зик? — Она приподнялась, облокотившись на постель. Из радиоприемника по-прежнему слышалась джазовая музыка — ненавязчивая, томная мелодия блюза, исполняемая на рояле. Неожиданно она услышала, как из крана на кухне льется вода.
У нее вырвался облегченный вздох, однако мгновение спустя она снова насторожилась. Судя по звуку шагов, он уже надел что-то на ноги. Через какое-то время Зик появился на пороге полностью одетый — в джинсы, ботинки и куртку; его мокрые волосы были зачесаны назад.
— Челси.
Он произнес только ее имя. Замерев, она внимательно посмотрела туда, где он стоял, пытаясь разглядеть выражение его лица в погруженной во мрак комнате.
— Послушай. — Он провел рукой по волосам. — Я хочу, чтобы ты отсюда уехала. Уехала из Саратоги.
Она почувствовала быстрый, холодный укол страха, от которого засосало под ложечкой.
— Что… что ты хочешь этим сказать?
— Мне самому нужно заняться этим делом. Я не хочу, чтобы оно тебя касалось.
Теперь слышался лишь приглушенный звук радиоприемника и биение сердца Челси, которую внезапно охватила паника. Челси с ужасом поняла, что, несмотря на логичность того, что он говорил сейчас случится то, чего она больше всего боялась. Торопясь возразить ему, она покачала головой.
— Нет. Я останусь с тобой.
— Нет, не останешься. Ты отсюда уедешь. И будешь держаться подальше от всей этой истории, пока она не закончится.
Она передернула плечами, словно ее кто-то ужалил.
— Нет. Мы уже спорили об этом раньше. Не могу поверить, что ты опять об этом заговорил. Не могу поверить, что ты говоришь то же самое, что и тогда, когда я увидела тебя в «Метро» и подошла к…
— На этот раз в споре победа останется за мной. Никаких разговоров. Вот так.
От возмущения у нее перехватило дыхание, и она лишилась дара речи.