Он не позволял себе думать ни о чем, кроме как о своей главной цели: раздобыть нужную сумму, найти людей, которым она требовалась, и уплатить долг Билли.
Всякий раз, когда у него мелькала мысль о Челси, возникало ощущение, что вся его жизнь завязывается в такое множество узлов, которые ему при всем желании никогда не удастся распутать. Он не мог позволить себе так рисковать.
По телефону-автомату он позвонил к себе в мотель в Саратоге, чтобы узнать, нет ли для него записок. В трубке раздался голос, которого он раньше не слышал, и попросил чуть подождать, потом трубку взяли снова.
— Вам лишь одна записка. Сегодня вечером будет игра. Понятно, о чем речь?
— Да, понятно.
Это значило, что меньше чем через двенадцать часов с неприятностями Билли будет покончено. Его карман полегчает на двенадцать тысяч баксов, зато Билли выйдет сухим из воды, и тогда Зик со спокойной душой сможет позабыть о подпольном игорном бизнесе в Саратоге, о клубах, где царит слишком утонченная атмосфера, и обо всем сугубо личном, что так или иначе связывается с джазом.
Порвать со всем одним махом. Раз и навсегда. Он вспомнил Челси, ее мягкое, податливое тело, опытные, ласковые руки и стоны удовольствия, вырывавшиеся у нее.
Он заскрежетал зубами, стараясь унять невольный протест, который при этой мысли родился в самых потаенных уголках его души. Выбирать не приходится. Такова жизнь.
— Вы слушаете? — раздался голос в трубке.
— Да, — ответил Зик. — Спасибо.
Осторожно повесив трубку, он изумился при внезапно пришедшей в голову мысли, что больше всего ему хотелось взять и сорвать трубку со стены. Он уже давно научился справляться с подобными эмоциями, подавляя их с помощью жесткой решительности, которая во всех случаях жизни служила ему опорой. Он знал, что может произойти, если попробовать дать волю чувствам. А он же не дурак.
Лишь сев в джип и выехав на шоссе, он услышал свой внутренний голос, который с оттенком цинизма в голосе закончил за него фразу. А влюбиться могут только дураки.
Она все же могла двигать кистью. Та слегка опухла, чуть болела, однако слушалась ее. Казалось, она всем телом прижимается к клавишам и рождается музыка, которую ей самой хотелось слышать.
Она играла блюз — медленный, печальный, исполненный то страдания, то покорности, то ярости, то сложного, прихотливого чувства, где сочеталось и первое, и второе, и третье. Она играла старые композиции, сочиненные другими музыкантами, которые стремились переложить на музыку свои переживания. Челси инстинктивно потянулась к творчеству собратьев по ремеслу, ища в нем утешения и забвения собственных страданий.
Она не замечала косых лучей солнца, скользивших по полу в комнату со стороны двери, ведущей на кухню, пока их не загородила тень, отбрасываемая Эдди. Вскинув голову, она посмотрела на него.
Он принес ей тарелку с тостами и чашку кофе. Тронутая его заботой, она не нашла в себе смелости отказаться от угощения, хотя и не была голодна.
— Спасибо.
— Мой самый любимый деликатес, — сказал он. Губы ее изогнулись в легкой усмешке, однако в горле застрял комок, не дававший ей покоя.
— Значит, я готовлю лучше тебя. Я могу зажарить глазунью. Иной раз мне кажется, что я держусь только на яичнице и тостах… — Она запнулась. Было около пяти часов утра, когда она стала готовить яичницу Зику Норту. Тогда так же, как и сейчас, всходило солнце.
Прислонившись к косяку двери, Эдди наблюдал за ней.
Взяв у него тарелку, она поставила ее на крышку рояля.
— Не много найдется женщин, которые могут похвастаться телохранителем, который всегда под рукой.
Он согласно кивнул.
— Не много найдется людей, которые играют на рояле так, как ты.
— О, да, — глубоко, грустно вздохнув, сказала она. — Я могу играть на рояле.
Воцарилось тревожное молчание, чувствовалось, что он раздумывает и беспокоится за нее.
— Знаешь, — наконец прервав молчание, смущенно сказал он, — я ничего не имею против Норта, но, если он в самом деле впутал тебя в те неприятности, о которых говорит… — Запнувшись, он потупился, словно боясь, что и так сказал лишнее, но, обнаружив, что она молчит, поднял голову и снова посмотрел на нее в упор. — Может, тебе без него будет спокойнее.
Губы у нее снова дрогнули в еле заметной улыбке.
— Звучит как фрагмент из блюза.
— Послушай… у тебя могли бы… — Скрестив руки на своей массивной груди, он покачал головой и выпалил: — У тебя могли бы быть десятки парней, которые, не задумываясь, отдала бы правую руку на отсечение, лишь бы ты разрешила им угостить тебя спиртным.