– Сан-Сальваторе, – сказал человек, указывая фонарем на темную массу, словно обнимавшую воду.
Они напрягли зрение, но разглядели только темное нечто и огонек где-то в высоте.
– Сан-Сальваторе? – сомневаясь, переспросили они, потому что не понимали, ни где их чемоданы, ни почему их заставили сойти с пролетки.
– Si, si, Сан-Сальваторе.
Они продолжили идти, кажется, по причалу, почти по кромке воды. Здесь не было даже оградки – ничего, что остановило бы человека с фонарем, если бы он захотел столкнуть их в воду. Однако он этого не сделал. Миссис Уилкинс снова предположила, что все в порядке, а миссис Эрбутнот на этот раз и сама подумала, что, может, так оно и есть, и о руках Божьих ничего не сказала.
Блики от фонаря прыгали на мокрых плитах. Где-то слева, ближе к концу причала, светился красный огонек. Они подошли к арке с тяжелыми чугунными воротами. Человек с фонарем подтолкнул их, и те отворились. В этот раз ступени вели не вниз, а наверх, и в конце лестницы начиналась дорожка, с обеих сторон выступали цветы. Их видно не было, но то, что их множество, было совершенно ясно.
И теперь-то миссис Уилкинс поняла, что их не доставили к дверям, потому что к ним не ведет дорога, только пешая тропа. Поэтому исчезли и чемоданы. Она была уверена, что, как только они доберутся до верха, чемоданы уже будут их ждать. Сан-Сальваторе, кажется, все-таки располагался на вершине, как и положено средневековому замку. Тропа свернула, и они увидели над собой тот самый свет, который заметили еще на пристани, только теперь он был гораздо ближе и ярче. Она сказала миссис Эрбутнот о своих чувствах, и миссис Эрбутнот их разделила: видимо, они и правда на месте.
Теперь голосом, полным надежды, миссис Уилкинс, указывая на темный контур чуть более светлого неба, произнесла:
– Сан-Сальваторе?
И на этот раз уже ставший привычным ответ ее успокоил и приободрил:
– Si, si, Сан-Сальваторе.
Они прошли по мостику над тем, что, конечно же, было рвом, и ступили на площадку, поросшую высокой травой и цветами. Мокрая трава хлестала по чулкам, невидимые цветы были повсюду. И снова они поднимались, дорожка петляла между деревьями, воздух пах цветами, которые под теплым дождем стали еще слаще. Все выше и выше поднимались они в этой приятной тьме, а красный огонек на пристани отдалялся.
Тропа повернула вдоль того, что показалось им мысом, пристань и пятнышко скрылись, где-то слева, вдалеке, за темнотой, мерцали другие огоньки.
– Медзаго, – показал на них человек с фонарем.
– Si, si, – ответили они, поскольку к этому моменту выучили «si, si». На что человек с фонарем разразился потоком вежливых поздравлений с прекрасным знанием итальянского, из которых они не поняли ни слова. Это был тот самый Доменико, недремлющий и преданный садовник Сан-Сальваторе, опора и поддержка всего дома, великий, талантливый, красноречивый, вежливый и умный. Вот только тогда они этого еще не знали, а он в темноте – и на свету тоже – со своим смуглым угловатым лицом, с мягкими движениями пантеры очень даже напоминал преступника.
Вновь стала прямой дорожка, пока они шли вдоль возвышавшегося над ними нечто темного, похожего на высокую стену, затем опять стала уходить кверху, между источавшими дивные ароматы цветочными шпалерами, ронявшими капли, и свет от фонарика прошелся по лилиям, и вновь старые ступени, и еще одни громоздкие ворота, и вот они уже внутри, хотя и все еще поднимаются по винтовой каменной лестнице, стиснутой стенами, похожими на башенные, а где-то выше виднеется купол.
А в конце была кованая дверь, через щели которой вырывался наружу электрический свет.
– Ecco, – проговорил Доменико, легко поднявшись сразу по нескольким последним ступеням, и открыл дверь.
Сан-Сальваторе, их чемоданы, и никаких убийств.
Бледные, они смотрели друг на друга, и в глазах светилось торжество.
Это был удивительный миг. Они здесь, в своем средневековом замке. А под ногами – древние камни.
Миссис Уилкинс обвила шею миссис Эрбутнот и поцеловала ее.
– Первое, что должен увидеть этот дом, – сказала она тихо и торжественно, – это поцелуй.
– Дорогая Лотти, – произнесла миссис Эрбутнот.
– Дорогая Роуз, – ответила миссис Уилкинс, чьи глаза сияли.
Доменико был в восторге. Ему нравилось смотреть на поцелуи прекрасных дам. Он произнес чудесную сентиментальную речь, а они стояли, взявшись за руки и поддерживая друг друга, потому что до смерти устали, смотрели на него и улыбались, ведь ни слова не понимали.