— Наша или немецкая?!
— Кто ее знает...- ответил Белый и бросился спускать парус.
«Ох, если бы наша! Тогда конец страданиям», — думал каждый, с опаской выглядывая из-за борта и мысленно представляя встречу с нашими моряками. Но там откинулся рубочный люк, на палубе, как тени, мелькнули сулуэты подводников, проскользнули к пушке, начали ее поворачивать и с попутным ветром донеслась лающая немецкая речь.
«Скорее уходить!» — вот мысль, которая сейчас владела Белым и его спутниками. Они перебросили парус на другой борт и, резко изменив курс, стали удаляться от опасности, благо шлюпка находилась в затененной стороне и немцы не могли ее увидеть, а наши мореплаватели долго наблюдали за ней, пока она не погрузилась снова.
Появление вражеской лодки насторожило. С восходом солнца старшина Белый принял от Пельника вахту, выдал по последней галете, каждому досталось по глотку пресной воды. И тут сам собой возник разговор, как дальше жить, чем питаться, чтобы не свалил голод.
Михаил Штеренбоген, еще совсем недавно раззадоривавший всех воспоминаниями о шницелях с жареной картошечкой, теперь вдруг выдвинул новую идею:
— У нас есть ремни. Они из кожи. А кожу можно есть... Слыхали?
— Попробуй, укуси...- недоверчиво отозвался Жора Селиванов.
— Конечно, так не укусишь. А если размочить в соленой воде, совсем другое дело.
— Как ты будешь его мочить?
— Очень просто. Закрепим шкертиком, выбросим за борт и пусть тянется за шлюпкой. Через сутки, как миленький, размокнет... — убеждал Штеренбоген так, будто ему одному все уже известно.
— Ну ладно, попробуем, — согласился старшина. — А вот как быть с водой, уму непостижимо. О пресной воде нечего и думать, хотя бы морскую воду остужать и то счастье.
Тут и сам Штеренбоген призадумался. «Холодная вода на порядочной глубине, — казалось, сам с собой рассуждал он. — Значит, надо ее добыть. Как же это сделать?»
«Да, как это сделать?» — думал каждый.
Штеренбоген был поглощен размышлениями. И вдруг его лицо озарилось: «Придумал! Нашел!»
Михаил взял алюминиевую фляжку, отвинтил пробку, понюхал:
— Спиртом пахнет, совсем здорово!
Привязал к фляжке уключину и на пеньковом конце выбросил ее за борт. Фляжка скрылась, ушла на глубину. Через несколько минут он потянул фляжку обратно, припал губами к горлышку, пропустил несколько глотков воды и замотал головой. Вода оказалась теплой, соль оседала на языке.
— Зачерпывает воду с поверхности, — в сердцах ругнулся Михаил нахмурясь. Он думал, что же еще сделать? Неужели так они и будут голодать да к тому же давиться омерзительно-теплым, соленым раствором? Глаза бы не глядели на это море, синее, манящее со стороны, а вместе с тем не облегчающее тяжкой участи людей, а что-то затаившее против них...
Ему пришла в голову еще одна мысль, но прежде чем объявить о ней во всеуслышание, он решил испытать: все было, как и в первый раз, только к пробке он привязал бечевку, и, когда фляжка ушла на большую глубину, он выдернул пробку. Быстро вытянув посудину, Михаил отпил из горлышка, не удержался, воскликнул:
— Теперь то, что надо! Прошу...
Все по очереди пригубили фляжку, добытую с двадцатипятиметровой глубины, и подивились смекалке своего товарища.
— Живем! — обрадовался старшина. — Холодненькая и спиртягой отдает...
— Ну, насчет спиртяги ты загнул малость, — заметил Штеренбоген, хотя сам прекрасно понимал, что эти слова сказаны старшиной для поддержания бодрости своих ослабевших спутников.
Плохо ли, хорошо ли, выход из положения, кажется, был найден: даже морская холодная вода хотя бы на время снимала сухость во рту.
Ну а чем питаться? Как поддержать силы, тающие с каждым днем?
В разговорах между собой они главным образом рассуждали о еде, вспоминая обильные и вкусные обеды на аэродроме. Даже старшина уже не перечил, а то и сам вспоминал кока, работавшего до войны в ресторане.
— А ты пробовал пироги с грибами? — спрашивал Пельник. — Мамаша каждую субботу тесто ставила и каких только пирогов не напечет!..
Штеренбоген терпеливо слушал рассказчиков, а под конец вставил свое острое словцо:
— От поэзии к прозе — один шаг. Давайте-ка наш ремешок испробуем...
И все прекрасные воспоминания ушли разом, а перед глазами на банке лежал ремень, целые сутки волочившийся за шлюпкой. Сжимая нож длинными худыми пальцами, Штеренбоген с усилием разрезал ремень на мелкие кусочки. Все с вожделением и надеждой смотрели на черные квадратики. Казалось, только они и могут спасти от голодной смерти.