Пионтек на мгновение умолкает. На его лице снова выступают бурые пятна.
— Излишне объяснять, что назначением майора Штама, прошу прощения, подполковника Штама, мы обязаны исключительно действиям нашей организации. По понятным причинам на эту должность не мог быть назначен я. Но хотел бы избежать всяческих недоразумений и недвусмысленно подтвердить, что по поручению организации мне по-прежнему принадлежит полнота распорядительной власти в этой дивизии. Моя формальная подчиненность подполковнику Штаму, разумеется, ничего не меняет. Ясно?
— Ясно, — нехотя отвечает кто-то после небольшой паузы.
— А майор Штам… прошу прощения, подполковник Штам тоже до конца это понимает? — спрашивает Пионтек, указывая на нового командира дивизии.
— Да, — неуверенно отвечает Штам, — хотя должен признать, что это несколько абсурдная ситуация…
— Штам, поэзия меня не интересует, — прерывает его Пионтек. — Меня интересуют только те дела, которые полезны или вредны для нашей организации. Вам ясно?
— Так точно, господин подполковник, — сжав зубы, отвечает Штам.
— Ну и прекрасно. В этом вопросе не должно быть никакой неясности. От имени организации приказы отдаю я. А вы, как командир дивизии, можете самостоятельно заниматься этими дураками из Генерального инспектората. Так. Есть еще вопросы?
— Да, — поднимает руку подполковник Фретциг, — у меня два вопроса. Во-первых, не наносим ли мы напрасной обиды капитану Вибольду, представив его как агента с той стороны? Ведь его жизнь раз и навсегда переменится…
— Я должен вам напомнить, — холодно отвечает Пионтек, — что немецкие офицеры жертвовали гораздо большим ради блага своего народа. В Виндхуке капитан Вибольд получит щедрое денежное вспомоществование, все нужные документы, роскошную виллу, любое количество чернокожей прислуги. Через два года, переменив фамилию и получив соответствующие рекомендации, он сможет свободно ездить по всему миру, а года через четыре приедет нас проведать. А то, что он навсегда сменит фамилию и биографию… Господа, вспомните офицеров абвера, которым по семи раз приходилось перевоплощаться. Второй ваш вопрос, подполковник?
— Он касается существа дела. Кто, собственно, похитил первую боеголовку?
— Мы этого до сих пор не знаем, — удовлетворенно отвечает Пионтек, — и, откровенно говоря, вовсе не стремимся узнать, поскольку боеголовка в немецких руках. Я лично вижу в этом весьма благоприятное обстоятельство. Пусть эти тупоголовые шпики из Ведомства по охране конституции поломают головы над решением задачи. Пусть покажут свое умение. Нам это только выгодно.
— А если это проделали какие-нибудь террористы?
— Полагаю, что это исключено. Вы лучше меня знаете, что систему ЛКС можно вывести из строя только с помощью самой современной техники. А у этих красных бандитов одни хлопушки. Если же это действительно они совершили налет, так и на здоровье! В любом случае все свалят на восточную зону. Это нам больше на руку, чем что-либо другое.
— А если это были и вправду люди оттуда, из восточной зоны?
— Совершенно неофициально скажу вам, подполковник, что я в это не верю. Зачем? Им нет никакой выгоды раздувать в Федеративной Республике, как они выражаются, милитаристские настроения. Да и для военных целей одна боеголовка им совершенно ни к чему. У русских уже год как есть свое нейтронное оружие. Мы же снова проморгали те два года, когда у них его не было, потому что они надеялись выторговать у американцев отказ от тактических нейтронных боеголовок.
— Простите мою навязчивость, — качает головой Фретциг, — но чудес на свете не бывает. В конце концов, кто-то же совершил налет на базу, кто-то вывез эту первую боеголовку, кто-то убил двух наших офицеров и четырех солдат, кто-то похитил Паушке. Все это действительно случилось. А вас, господин полковник, это совершенно не беспокоит.