Возвращение к стене живо напомнило куцерь, и хотя не было необходимости что-либо ещё искать, Вешняк двинулся вдоль срубов, присматриваясь к девятому венцу по привычке.
И остановился, как налетел, — куцерь.
Остриём вверх.
Не просто ещё один, а тот самый, именно тот, о котором толковал Фёдор. На девятом венце.
— Ну и дурак же я, дурак! — воскликнул от сердца мальчишка, ляпнул себя ладонью по темени. — Болван! Деревяшка! Истукан поганый! — Оглянулся и раскланялся на три стороны, приглашая всякого, у кого есть хоть капля разума и охота смеяться, спешить на позорище.
Разумеется, прежде чем обращаться со столь обязывающими приглашениями, Вешняк уверился, что никого на расстоянии окрика не сыскать.
Стрелка куцеря рогами вниз, остриём вверх безоговорочно утверждала: здесь не рыть! Стало быть, что-то иное делать, а заступ и лопата не понадобятся.
— Плакали денежки! — громко сообщил Вешняк, обращаясь к тому же ненавязчивому собеседнику, с которым успел перед тем раскланяться.
Шагах в полуста позади осталось бревно с зарубками, косо поставленное от земли до обламов, то есть до выступающего полкой забрала стены, до края её, который возвышался над настилом. Поуспокоившись и поразмыслив, Вешняк, ни от кого уже не таясь, вернулся к бревну, издали тонкому, а вблизи вполне матерому и очень длинному — оно уходило под крышу.
Не особенно мешкая — чтобы не взяла оторопь перед высотой, он приладился лезть. Затёсы были на взрослого, от ступеньки до ступеньки далековато — неловко и боязно, да и ухватиться не за что. А припадёшь к бревну телом, непонятно как и подняться.
Несмотря на все трудности вскарабкавшись до середины, Вешняк ненароком, едва ли не против воли глянул вниз — и вцепился в край затёса онемелыми руками. Высоченное бревно подрагивало под ним, что твоя жердь. Он перевёл взгляд вверх, к облакам, кое-как, обмирая от страха, от головокружительной слабости, одолел ещё одну ступеньку... и ещё одну. И продолжал подниматься — мучительно медленно, долго, словно в беспамятстве... Пока со стоном облегчения не перевалился через забрало.
Под широкой двускатной крышей гулял ветерок. Слева вид закрывала башня, а направо мост — настил, надёжно устроенный из колотых вдоль брёвен, уходил выструганной дорогой. Накрытые тенью плахи равномерно перебивались узкими и короткими пятнами света, который попадал сюда через прорезанные в забралах бойницы. Открылась бурая степная гладь, на которой пестрел скот, а далее различался лес; и лес, и поле, и степь пропадали в мареве. В сторону солнца хорошо был виден посад, блестели крытые лемехом церковные маковки, тесовые шатры повалуш; взгляд достигал городской стены — чётко огранённые в синеве, стояли башни.
Здесь, под крышей, было безопасно, чисто и просторно. Впору кричать и бегать. Здесь Вешняк был один на всём пространстве от башни до башни, здесь он был хозяин по праву покорителя.
Топнув по мосту, Вешняк попробовал зацепить одну из плах, и хоть щели имелись, чтобы подсунуться пальцами, сдвинуть тяжёлую лесину не хватало мочи. Под мостом-настилом бывали в городнях такие пустоты, что можно упрятать сундук, не говоря уж о предметах поменьше. Вешняк побежал, отыскивая сруб, который был помечен бортным знаменем, но скоро понял, что дал промашку, когда не подумал заранее, как ему это сверху установить. Наклоняясь вниз через забрало, трудно было разглядеть, есть там внизу какая отметка или нет — брёвна сливались рябью. Правда, можно было узнать постройки напротив, вот и лохматую верхушку яблони Вешняк как будто бы опознал... Но куцерь, сколько ни нагибался он вниз, различить не мог. Под подозрение попали две или три городни.
Он прошёлся, топая, взад и вперёд, поперёк перемерил плахи. Иные пошатывались под ногами, но в руки всё равно не давались. Разве топором подцепить. Фёдор подцепит, когда вернутся сюда вдвоём.
Пошарив в кармане, Вешняк среди вещей, на этот случай бесполезных, таких как свиная бабка, камешки, ореховая скорлупа, нащупал сваю — железный гвоздь клином, чтобы играть в тычку, в землю бросать, в кольцо. Этот гвоздь он засунул в щель, потыкал, потом лёг на мост и припал глазом — ничего не увидел. Тогда он опять поискал в кармане, достал отвергнутые прежде камешки, скорлупу и принялся просовывать их в щель, пропихивая для верности сваей. Камешки проваливались и пропадали со слабым стуком. Он припал ухом, и ещё какую-то дрянь нашёл, чтобы оправить вниз, напрягая слух... И наконец достиг искомого — расслышал.
— Кой чёрт? — сказал под мостом голос.