— Сука... мразь... порвала, искусала... — полным слёз голосом завывал Шафран, кафтан его висел клочьями. Задавленный, безжизненный пёс подёргивался.
— Достань нож, у тебя нож, — сказала Федька, отступая на шаг, как только Шафран на неё глянул. Она боялась Шафрана и боялась себя, чувствуя такую дикую дрожь, что могла бы разнести суком ещё не один череп.
Шафран подвинулся и страшно охнул. Не в силах подняться без поддержки — какой там к чёрту нож! — он потянулся за помощью. Она отступила ещё на шаг, на новые полшажочка, которые разделили их, давая возможность опомниться. Она дрожала в каком-то беспамятном ознобе и всё же знала, чего хочет, и владела собой:
— Шафран, я уйду.
— Феденька, родной, — хрипел и тянулся он, извиваясь. — Выведи меня, Федя, отсюдова. Всџ, всџ... что тебе нужно? Деньги хочешь? На! На! — дрожащей рукой принялся он искать мошну.
— Елчигины, Шафран.
— Феденька... Как бог свят... — осенил себя двуперстным знамением. — Федя, я тебе человека выдам, что Елчигиным кожу подбросил. Бахмат. Бахмат его зовут. Вот как бог свят — Бахмат! — и он истово, со страстью перекрестился. — Не видать мне вечного спасения — Бахмат!
— А Бахмата того и след простыл? — возразила Федька, оглядываясь на собак. Осатанелый лай их мешал понимать Шафрана, который, мучаясь болью, перемежая слова стонами, становился не вразумителен. Но главное она ухватила.
— Бахмат! — воскликнул Шафран в неосторожном порыве встать и со стоном припал на ногу. — Федя, мы рассчитаемся, мы рассчитались: ты меня обидел и ты меня спас! Ох, как ты меня обидел, Федя, и как ты меня спас! Ох, как ты меня спас! — раскачивался он голосом, не понимая, чего несёт. — О-о! Я отведу... я покажу. Покажу, где Бахмат. Ты сам... о-о! Сам всё увидишь. Сейчас же... Сейчас, Федя. Этой ночью. Ты убедишься. Ты меня спас. Плевать на Елчигиных. Плевать на Бахмата. Пусть расхлёбывает. Я, Федя, в стороне. Дай руку...
Федька заколебалась, почти убеждённая. Невозможно было представить, чтобы он лгал, — со слезами в голосе, с истовой, пронизанной страхом и болью страстью. Она поверила. И если не хотела признать это сразу, то потому, что боялась не только собак, но и Шафрана.
На трёх ногах, кое-как приладившись, они попробовали двинуться, но хоть и сухонек был Шафран, не по чину мал, ноша заставляла Федьку напрягаться. Она не пускала судорожно гуляющую его руку на грудь, а он, неловко прилаживаясь, душил — едва хватало дыхания. И никак нельзя было упускать из виду собак. Не до разговоров стало. Шафран понимал положение, старался Федьку не перетруждать и, затравленно озираясь, ковылял, сколько мог, сам.
Сопровождая медленное отступление людей, стронулась собачья стая. Временами отчаянный пёс наскакивал, пытаясь полоснуть зубами ногу, приходилось останавливаться, и рычать в два голоса, размахивая корягой и ножом. Они выигрывали несколько шагов, и опять нужно было отбиваться, не имея способа ни достать псов, ни продвигаться дальше без опасения, что подлые твари накинутся все разом.
Отвлекаясь от изнурительной борьбы с собаками, Федька замечала, что месяц стоит высоко, а они всё отступали, отступали, потеряв счёт времени. Там и здесь над косогорами различались тёмные крыши и ограды. С несмолкающим лаем псы карабкались по кручам, проскальзывали песчаными россыпями, лезли в топи, забегали вперёд, наскакивали сзади.
Ложбина между тем раздавалась вширь, кручи сглаживались, а постройки, заборы отступали. Впереди открылось болото, а вправо блеснула чешуя реки.
Псы начали отставать, провожая людей гавканьем. А потом повернули один, другой и все разом помчались назад, как сорвались.
— На падаль потянуло. Покалеченных да побитых жрать, — заметил Шафран, отдуваясь. — Возвратились на мертвечину.
Похоже, Шафран только теперь, когда опасность миновала, почувствовал по-настоящему разгоревшуюся в ноге боль, он не мог коснуться земли без причитаний, при каждом шаге корчился, испуская стоны и жмурясь. Продвигались невыносимо медленно.
Миновав горелые и разваленные до основания стены острога, вышли на луг, покрытый короткой вытоптанной травой. Место, по уверениям Шафрана, было ему знакомо.
— Видишь, торговые бани, — просипел он, показывая куда-то в сторону реки.
Тропинка повела назад и вверх к слободе, и прошла ещё добрая доля часа, пока со многими остановками они выбрались на вымершую улицу посада.
— Ну что, Шафран, где Бахмат? — спросила Федька, восстанавливая сбитое дыхание. Шафран опирался на плечо и тоже сипел, не закрывая рта, к тому же он то и дело морщился, пронизанный стреляющими болями.