А что до Беатрис, то чего не случается с молодыми красивыми женщинами… Знает ли Венансия о ее романе с прапорщиком? Потворствует ли она им? Вряд ли. А как пылко прапорщик ее целовал! Бедный Фонсека Морайс! Теперь он далеко в море, не знает ни сна, ни отдыха, а его жена в это время наслаждается сладостью недозволенной любви.
Угрюмый и одинокий, шагает Жука по пустынным переулкам, сам толком не зная, куда идет. Воспоминание о недавно увиденной сцене щекочет ему нервы, ведь, если признаться честно, Беатрис и в самом деле обольстительная женщина. Такая и святого заставит потерять голову.
Он и не заметил, как очутился на Рибейра-Бота. Местные ребятишки, тотчас признав его, насмешливо заорали:
— Жука Флоренсио! Дядя Жука Флоренсио!
Не обращая на них внимания, Жука неторопливо ступал по желтой бугристой земле, словно крики мальчишек относились не к нему. Убогие лачуги из жести и досок были раскалены адским солнцем. Две голодные вороны бесстрашно взмыли в дышащее зноем небо и полетели в сторону утесов Саламансы. Жука то и дело останавливался передохнуть, вытирая пот со лба. Мальчишки, притворившись, что это вовсе не они его только что изводили, подошли совсем близко и стали канючить: «Дайте монетку, ньо Жука!»
Вопреки их ожиданиям, он бросил им пару мелких монет.
Жука неспешно шагал, отвечая на приветствия прохожих, и ему было приятно, что его все знают. А не заглянуть ли к Энкарнасао? Черт побери, у него даже мурашки по коже побежали. Давненько он с ней не баловался. Раз уж оказался рядом, грех не воспользоваться случаем!
Оглядевшись по сторонам и втянув голову в плечи, он свернул в подворотню и незаметно проскользнул в дверь лачуги ньи Энкарнасао.
22
Беатрис уже не томится от скуки. Пусть в Минделу дуют бешеные ветры и пыль клубами стоит на улицах, проникая сквозь жалюзи, пусть палит нещадно солнце и людей одолевает сонная одурь — ничто ее больше не угнетает и не раздражает, потому что отныне дни Беатрис заполнены мечтами и любовью.
Пришел конец одиночеству и унынию, которые прежде нарушало лишь возвращение мужа из рейса. Но дни отдыха капитана Морайса на берегу пролетали быстро, он уходил в новое плаванье, а Беатрис опять оставалась наедине со своей тоской. Платья, драгоценности, духи, домашний уют — все, что хочет иметь женщина, чтобы чувствовать себя счастливой, — казалось, было у нее. Но разве могут наряды, кольца, серьги и даже встречи с друзьями скрасить жизнь молодой женщины в захолустном городке? Если б у нее были дети, возможно, время не тянулось бы ужасающе медленно и монотонно. Как вынести эти однообразные, томительные дни?
Едва Беатрис поняла, что в ее жизнь вошла любовь, тоска исчезла, будто по мановению волшебной палочки, и ненавистная домашняя тюрьма стала самым приятным местом на свете. Теперь муж мог задерживаться в плаванье сколько ему угодно, ее уже не обижало, когда он говорил: «После ужина мне надо уйти по делам, долго я не задержусь», — а сам возвращался поздно ночью. Ее жизнь чудесным образом превратилась в праздник.
Где-то в уголке ее сознания гнездилась мысль о том, что она предает мужа, и все же в первую ночь, проведенную с Вьегасом на супружеском ложе капитана Морайса, Беатрис всей душой откликнулась на пылкое восклицание своего любовника: «О, если бы это длилось вечно!»
Маниньо, двоюродный брат Беатрис, жил у деда, родители его давно умерли. Маниньо часто заходил к кузине поклянчить денег или пообедать. Он бросил лицей и уже привык к праздности и пирушкам с друзьями. Оправдывая свое безделье, он постоянно твердил о какой-то вновь открывающейся вакансии, будто бы обещанной ему то ли в Лоренсу-Маркише, то ли в Луанде. В последний раз появление Маниньо у Беатрис было совсем некстати. Он пришел, по его собственным словам, прямо с вечеринки: его друзьям — Мандуке, Леле и Валдесу — потребовались деньги, не найдется ли у Беатрис хоть немного? Разумеется, кошелек кузины всегда был к его услугам. И в тот вечер — время было уже позднее — она оделила парня щедрее, чем обычно. Маниньо чудом не заметил спрятанного в спальне любовника. И все же он вроде бы что-то учуял. Несколько дней Беатрис на всякий случай лебезила перед ним, осыпала подарками и деньгами. Маниньо — уж что-что, а дураком его не назовешь — начал являться к ней чуть ли не каждый день: обедал, отдыхал, выпрашивал деньги, а уходя, всякий раз обещал вскоре прийти опять.