Нет в мире ничего лучше, чем телефон: тебе надо — ты позвонишь, ты необходима — тебе позвонят. Самые последние новости, сплетни, кулинарные рецепты, советы, приветы, признания, пожелания, откровения, огорчения, шутки, слезы и смех…
Да и просто — неповторимая радость общения с близким человеком.
Если тебе звонят — значит ты еще кому–то нужна, значит о тебе вспоминают. Тебя хотят слышать, с тобой хотят чем–нибудь поделиться, что–нибудь предложить, от тебя узщсгъ что–нибудь такое, интересное; значит ты еще жива. Телефонные провода — тончайшие нервные нити, связывающие живые клетки абонентов; аппарат — хрупкое нервное окончание, крошечный, затерянный нейрон в бесконечно огромном коммуникационном мозгу мира.
Да и сам он, телефон — живой такой, зовущий: вон, когда из шкоды звонят, напоминают, что педсовет завтра или предметная комиссия, как он перед этим жалобно трезвонит, печально так, соболезнующе, словно почтальон, который страшную телеграмму принес, звонит в дверь; а как весело заливается смехом, таким серебристым радостным смехом, точно ангел заливается, когда подруга звонит, очередными новостями поделиться желает!
Прикладываешь трубку к уху, и сразу же между тобой и ним — пластмассовым другом с круглым глазом о десяти зрачках наборного диска — незримая пуповина.
Кому еще поведаешь о своих тайнах, переживаниях, стрессах, неприятностях?
Самому близкому человеку, и то не всегда можно сказать…
Только ему, ему одному.
Телефону, то есть.
Живой, конечно, еще как живой!..
Перережь у человека нервы, обесточь окончания, все эта нейроны и что же?
Угаснет такой организм, сразу же угаснет, как цветочек аленький, как нежная розочка–мимозочка, которую почему–то забыли полить. И вообще — без телефона все цивилизованное человечество сразу бы вымерло как биологический вид, как мамонты в начале ледникового периода…
Утречком проснулась, умылась, позавтракала наскоро, натягиваешь в прихожей пальто, а взгляд сам по себе на аппарат косится, вид у него приятный такой, глаз так и ласкает, и в указательном пальце зуд нестерпимый — надо, значит, утопить пальчик в наборный диск, номерок набрать…
Так сказать, возбуждение.
Какой–то там рефлекс Павловских собак — то ли условный, то ли безусловный. Скорей, наверное, все–таки безусловный. А может быть, тяга набрать заветный номерок уже выработалась за несколько поколений, так что превратилась в условный рефлекс?
Впрочем — какая разница? Она не биолог, может и не знать, простительно…
Стоп, стоп, время, время.
Торможение, стало быть.
Ага, половина десятого, до школки, лицея то есть — всего только пять минут, занятия начинаются в десять.
Двадцать пять минут всего. Маловато, конечно, для настоящей душевной беседы, но — ничего, потом с работы вернется, наверстает упущенное.
А–а–а, ничего страшного не случится, даже если опоздает на несколько минут, зато дорогой подруге звякнет. Как там, родная — жива?
Опять — возбуждение.
Указательный палец макается в лунку диска, по часовой стрелке, до металлического треугольника–ограничителя: пять… семь… пять… семь… шесть…
Ага, вот так…
Ну?
Наконец:
«Ой, Светочка, а ты знаешь, вчера иду я домой с работы и вижу…»
«Ой, что ты, не может быть!..»
«Ну, точно!..»
«Ай, она ведь раньше с другим ходила…»
«Ой–ёй–ёй, а что же её… ну, этот, бывший скажет?..»
И — безо всякого перехода, а зачем нужны связующие интермедии в беседе двух близких людей? — «А у нас завучиха — представляешь, какая дура, совсем с ума сошла! Захожу я вчера, значит, в учительскую, и вижу, значит, такую картину… Сидит она, значит, юбка коротенькая–коротенькая, в её–то годы… И говорит еще, значит, что…»
«Ха–ха–ха!… Ну, дорогая, это ты уже преувеличиваешь… Ну, юбка коротенькая, эго еще куда ни шло. А вот тако–ое сказать…»
«Ну что ты, нет, точно тебе говорю… Своими ушами… Стану я врать…»
И — вновь безо всякой связки:
«У Галки день рождения скоро, через две недели, и нас с тобой пригласила, надо бы подарок какой–нибудь поискать… Зарплату вот только получу, может быть, и в Москву съезжу…»
«Ой, нет, я не пойду, там ведь, наверное, этот… Ну, мой бывший будет…»
«Галке, её теперешний из Венгрии такое платье привез — закачаешься… Представляешь — жутко приталенное, декольте полукруглое, само платье черное, почти до пят… Говорят, теперь в Париже только такие и носят, длинные, классического покроя… Надо бы посмотреть, она ведь его обязательно на день рождения наденет…»
«Тогда, может, и пойду…»
«А у нас на работе зарплату подняли, теперь ставка педагогических…»