Новая ветвь разумной жизни, потенциал который мы только-только начинаем толком раскрывать, преподносящая сюрпризы вроде такой вот обоюдной эмпатии.
У нас.
Шедевр работы генжинеров и синт-программистов, который используется всего лишь как живые игрушки. На Земле.
Земляне...
Ненавижу, блядь, землян.
— Почему...
Я скосил взгляд на решившую подать голос пегаску. Та всё так же смотрела вперёд по курсу. Внешне спокойно, хотя ушки всё-таки подёргивались. Внутренне... ну, про это я уже сказал.
— Почему что?
Катеру всё равно ещё полтора часа лёта в экономичном режиме. Можно, конечно, и на сверхзвук выйти, можно и прыгнуть по суборбиталке, можно и вовсе рвануть в боевом режиме, смачно плюнув на всю орбитальную механику. Быстрее можно. Но не нужно. Найдён всегда слегка штормит после карантина. Замкнутое пространство корабля, компания, хоть и малознакомых, но показавших дружелюбие хомо, Рука-эмпат, купирующий возможные конфликты — а потом столкновение с реальностью и нашими просторами. Это тоже потрясение. Хорошее, здоровое, но всё же... Лучше давать передышку и возможность выговориться.
— Почему ты спрашивал, не... — она запнулась, потёрла горло, словно его внезапно свело судорогой. Знакомые симптомы. До боли знакомые.
— Не пытайся думать над тем, что скажешь. — посоветовал я. — У мозга уже есть всё что нужно, он просто не привык это использовать. Не подбирай слова, не пытайся говорить сознательно, пусть тело говорит само. Это как ходить — ты же не думаешь что надо, чтобы двинуть ногой, верно?
Она кивнула, кашлянула, прогоняя воображаемый ком из горла, повернулась ко мне лицом. Вдох...
— Какого хера спрашивал трахала ли я малявку? Хссс...
— Отлично. — мне стоило некоторого труда сохранить спокойное выражение. Почему-то именно обсценная лексика при прошивке частенько ложится легче всего и лезет наружу первой. — Не волнуйся, у многих по первости... вырываются резкие словечки. Спрашивал, потому что надо было понять, насколько сломал тебя покойный владелец.
— А если да, то что? А если я соврала?
— Соврала? Мне? — я поднял бровь. — Амбиции это неплохо, но тут ты о себе чересчур высокого мнения, уж извини за прямоту. Половину того, что творится у тебя в голове, любой грамотный адаптатор считает по мимике, вторую половину любой из Рук считает эмпатией, а в нашем случае всё ещё прозрачнее. Ну и потом, Скут я тоже спрашивал. Если да... понимаешь, для вас желать смерти кому-то — это ненормально, но бывает. Особенно когда заслуживают. Убивать по злобе и ярости, это уже признак каличной психики, но тут шансы на реабилитацию есть. И неплохие. А вот если сама получаешь удовольствие от унижения, насилия и тому подобного, то это уже не признак. Это психика, которая разваливается на глазах.
— И что тогда?
Я спокойно посмотрел ей в глаза.
— Тогда я бы тебя убил. Быстро и безболезненно.
— Добрый дядюшка Шад... — криво усмехнулась пегаска.
— Жестокая Рэйнбоу. — подхватил я ей в тон. — Подобравшая бездомную малявку, которая на улице прожила бы, скорее всего, неделю максимум. Страшная Рэйнбоу, которая издевалась над беззащитной жертвой... так что у той остались ноги, крылья и с ней не развлекался Вендар...
— Пошёл ты. — зло рявкнула пегаска и снова уставилась в лобовое стекло. — Я хотела её прибить, ясно? В самом деле хотела. Как Спитфайр! Как Хоул! Мне лучше знать, понял!
— А одно другого не исключает. — я пожал плечами. — В бредовом мире и забота выходит какой-то шизофренической. Сплошь и рядом.
— А у вас, значит, все разумненькие. Хорошенькие и добренькие. Почти как ты. — Дэш скривилась. Не оборачиваясь, но в лобовом стекле её физиономия отражалась достаточно отчётливо.
— А у нас в первую очередь друг у друга на головах в одной клетке не сидят. Когда кругом фронтир без конца и края, лица сплошь знакомые и считанные на пальцах — люди относятся друг к другу иначе. У нас не рай. У нас хватает своих проблем. И даже сволочи тоже, бывает, встречаются. Но там, где закон — тайга, прокурор — медведь, а подо мхом места немеряно — сволочи плохо размножаются и ещё хуже выживают, знаешь ли.
— Ну так чего возиться. — проворчала Дэш. — Прибил бы меня сразу. — вопреки словам, тон и настроение синтетки менялись, перетекая в любопытство.