— Джоунс! Джоунс! — заорал он.
В комнату ворвался Джоунс. Шеф выглядел так, что Джоунс выдавил:
— Вам плохо, сэр?
— Что? — глаза Харта округлились. Он с трудом соображал и бормотал себе под нос: — Нет… как же… ну нет… не может быть… за что… нет, нет…
— Что с вами, сэр?
— Со мной? Со мной ничего. Только что убили мистера Розенталя. Соседи звонили.
Джоунс вытянул руки по швам. Он стоял посреди кабинета минуту, две, три, потом подошел к столу, взял один из платков Харта, отер мокрый лоб.
— Страшная жара сегодня, сэр.
— М-м, — прикрыв глаза, промычал Харт. По щекам его текли слезы.
Джоунс никогда бы не поверил в такое, если б не видел, как, выкатываясь из уголка глаза, слеза устремляется вниз по выбритым до синевы одутловатым щекам. Харт открыл глаза. Никаких сомнений быть не могло, он плакал: в глазах его, удивительно блестящих, с расширенными зрачками, застыли детский испуг и вопрос. Харт взялся за подлокотники, оперся о них и приподнял грузное тело, голова откинулась па спинку кресла.
— Высылайте группу. Старший — Кемпбелл. Что-то я забыл…
Харт двумя пальцами стиснул подбородок.
— Полагаю, сэр, вы забыли о докторе Кейси.
— Точно. Именно так.
— Я все сделаю, сэр. Будьте спокойны.
Джоунс вышел. Харт вынул из ящика стола пистолет, повертел в руках и положил назад, не задвигая ящик. Запрокинул голову и уставился в потолок. В кабинете использовали новый тип освещения: лампы, смонтированные на шкафах, полках и на сейфе, были направлены вверх на алюминиевые рефлекторы, которые отражали приятный рассеянный свет. Из-за алюминиевых панелей днем, когда свет не включали, потолок казался серебряным. Харт любил смотреть вверх, его успокаивало мерцающее свечение отполированных до блеска полос металла.
Они сошли с ума. На Барнса он сам не надеялся. Но Сол? Никогда бы не сказал ни слова. Сол был крепким парнем. Как он летал! Спас их однажды, когда мотор отказал и никто не посадил бы машину. Никто. «Какое дерьмо все там, наверху. — Говоря «там», он не вполне представлял, где же находится это таинственное «там». — Как все устроено в жизни. Кто-то может сажать самолет на брюхо, выпрыгивает из горящего истребителя, и на парашюте опускается пылающий факел, кто-то без ног и без рук доживает страшные дни по безымянным благотворительным приютам. А кто-то… Свиньи, ублюдки, недоноски… — Харт сожалел, что его познания в ругательствах явно уступали эмоциональным потребностям. — Позвонить им? Спросить? Сэр Генри, сволочь ты этакая, за что угробили парня? За что?»
Харт схватил трубку, набрал на клавиатуре кодовую комбинацию, засветились лампочки. Он нажал тумблер скремблер-режима.
— Говорит Харт. Соедините с двадцать первым. Срочное, не терпящее отлагательства.
В трубке что-то ухнуло, засвистело, свист стал пронзительно тонким, режущим слух, перешел в душераздирающий вой и внезапно превратился в бархатный баритон:
— Что случилось, Харт? Вы, кажется, взволнованы?
— Ваши люди убили Розенталя. — Харт не узнавал соб—
ствонного голоса — властный, не допускающий возражений. — Объясните — почему?
— Он вел нечестную игру.
— Почему? Не понимаю. Объясните.
— Мы контролируем всех участников события, которое произошло в вашем городе. Вы, как иикто другой, понимаете, о каких серьезных вещах идет разговор. Как вам известно, миссис следователь бывает в доме нашего подопечного Лоу. У них, кажется, роман…
Меня не интересует чужое белье, — Харт положил руку на рукоятку пистолета.
Напрасно. Ваша неинформироваппость может дорого нам обойтись. И вам, кстати! Сегодня, как вы — случайно — узнали, дочь Сола Розенталя' была у отца. О чем они говорили, судить трудно. Она была у него больше часа. Опа не посещает его месяцами. Сегодня же он вызвал ее. В доме скандалили. Потом пришли вы. Дочь ушла и направилась (Харт похолодел) прямиком в особняк Лоу. Вы понимаете, что это означает? Это означает, что Сол Розенталь принял решение войти в контакт с Лоу, причем, если это был невинный контакт, почему бы не позвонить по телефону бывшему компаньону? Нет, он не хотел звонить, понимая, что телефон прослушивается. Вы ушли от него в прекрасном расположении духа — во всяком случае, признаков необычного волнения мы не видели — и поехали в полицию. Вы не позвонили нам, из чего мы сделали вывод: Розенталь ничего вам не сказал. Значит, вел нечестную игру. На размышления времени не было. В конце концов, Барнс поплатился за меньшее. Он только мог бы сказать нечто, не устраивающее нас, и его не стало. Сол хотел объясниться с нашим врагом, разве этого недостаточно?