— Вы думаете, легко сделать бомбу? Трудно. Нужно быстро сосредоточить все ядерное вещество и не дать ему рассредоточиться, иначе ничего не выйдет. Смотрите, — он вытягивает из кустов старинный ломберный столик, — мы можем разложить сто кусков металлического плутония размером с кусочек сахара. Если собрать на одном квадрате шестнадцать таких кусочков, никакого эффекта не будет.
Полковник вскакивает, бросается к кустам, возвращается.
— Мне кажется, она подслушивает. Терпеть не могу, когда подслушивают. — Он садится, кладет руки на зеленое сукно столика, успокаивается.
— Если прибавить еще. один слой, а потом еще один, в кбнце концов будет достигнута критическая масса, и может начаться цепная реакция, а может и не начаться. — Он достает платок и шумно сморкается. — Чтобы заставить плутоний взорваться, нужно в малом объеме сосредоточить ядерное вещество. За ничтожное время. В хиросимской бомбе делали так. Брали орудийный ствол, закрытый с двух сторон. В одном конце — ядерная взрывчатка, в другом — снаряд с такой же взрывчаткой. Взрывается динамит, снаряд летит по стволу и ударяет в массу, сосредоточенную в другом конце ствола.
Макбрайд откидывается на спинку стула, сейчас можно заметить, что с ним действительно не все благополучно.
— Извольте, «худышка» сработала! Оп-ля, включаем наш проектор, и бомба несется к земле. Ничто не может ее остановить. Ничто. Только мы с вами: нажимаем кнопку проектора, и снова бомба замирает, и снова тихо, и ничего не случилось. Она висит в воздухе, но это уже не «худышка», а «толстяк», жирненькая, круглая бомбочка для Нагасаки.
У нее другой принцип действия, но не буду, не буду вас утомлять, вы и так побледнели. Цепь чудовищных событий. Наши испытывали бомбу в моем родном штате, чтобы сбросить ее на островах. При испытании выпали осадки. Мой сын пил из ручья отравленную воду. Я ничего не знал об этом и комплектовал экипаж для бомбометания, — правда, тогда истинных целей сэра Генри я не знал. В тот момент, когда мы с ним на Окинаве отбирали кондидатов, может, чуть раньше, может, чуть позже, мой сын наклонился к ручью и сделал несколько глотков. С тех пор я один. Никак не могу понять, кто виноват в гибели сына. Я часто думаю: перед бомбежкой в большом городе должны были оказаться молодые пары, которые только соединились в ночь, предшествующую бомбежке. Им было хорошо в прохладной тьме, в пении цикад. Их сотрясали приступы страсти. Утром они лежали усталые, разметавшись на влажных простынях или циновках — не знаю. Он или Она, кто-то проснулся первым, посмотрел на голое тело рядом, вспомнил прошедшую ночь. Он или Она, кто-то поцеловал другого, а в этот момент, нет, несколькими минутами раньше, самолет выруливал на взлетную полосу. Они коснулись друг друга, и снова вспыхнула страсть, а самолет набирал высоту. Когда Он откинулся в изнеможении, сквозь прикрытые глаза глядя на Ее алебастровую кожу, самолет лег на курс. «Тебе хорошо со мной?» — спросил Он. «Что-то маслопровод барахлит», — сказал пилот. «Не знаю, — ответила Она, — не знаю еще, мне кажется, я люблю». «Не знаю, — буркнул пилот, — сколько ни говори этому болвану-технику, обязательно что-нибудь проморгает». Двое обнялись и подумали: «Как прекрасно жить и любить». Пилот вжался в штурвал и подумал: «Проклятье. Низкая облачность. Ни черта не видно. Неужели не будет подходящего разрыва?»
— Вы поэт, полковник! — выдавила Элеонора сквозь комок в горле.
— Я — старый дурак, миссис… забыл вашу фамилию.
— Уайтлоу.
— Уайтлоу, Уайтлоу. Где-то недавно я слышал эту фамилию. Министр внутренних дел одной из стран содружества, а какой — не помню. — И сразу же, без перехода: — Забавный журнальчик. — Полковник протянул руку к зеленому сукну столика. На обложке журнала был напечатан круглый циферблат, — Его выпускают ученые-атомники. Видите, часы отмечают время, оставшееся до применения бомбы. Решили, что все случится в полночь. Год назад часы
показали без семи минут двенадцать. Теперь до полуночи осталось лишь четыре минуты. Всего четыре минуты, и наступит вечная ночь, без луны, без звезд, без предрассветной мглы и утреннего тумана, без росы и петушиных криков…
Они поднялись. Макбрайд взял Элеонору под руку и повел по тропинке, теряющейся в зелени. Минуты через три-четыре они поднялись на небольшой, поросший лопухами холм, с вершины которого открывался вид на море. Гладь воды отражала оолнце, как зеркало, и слепила глаза. Слева, за песчаным выступом, у длинного причала качались десятки парусников с яркой оснасткой.