Возникает одно «но»: в какой степени он может быть
уверен в собственной безопасности? Он знает много, слишком много, но никогда на давал ни малейшего повода подозревать себя. О его симпатиях к миссис Уайтлоу никто не догадывается. Люди сэра Генри продемонстрировали решимость, убрав его коллег. Коллег? Нет. Друзей? Нет, во, всяком случае, с Барнсом он не дружил. Товарищей по несчастью? Вот, пожалуй, самое верное.
Бессмысленны ли жертвы? Почему Молох сожрал этих двоих, таких разных? Расплата за трусость приходит всегда. Неотвратимо. Хоть через тридцать пять лет, хоть через сто. Он знал, всегда знал: от возмездия не отгородишься годами.
Дах ему нет ни малейшего смысла вступать в конфликт с Тейри, если не считать таких странных состояний души, как раскаяние, неудовлетворенность собой, стыд за содеянное. Конечно, его жизнь не безупречна, он знает подлинную цену многому из того, что совершил. Ну и что? Жизнь — уникальна сама по себе, и он не собирается отказываться от нее только потому, что ему не удалось стать праведником. Даже нормально, что есть грешники, иначе как в мире сплошных праведников можно было бы провести черту между добром и злом. Грешники — всего лишь высветляющий фон для праведников: если бы их не было, их стоило бы придумать. Подлецы, мерзавцы, негодяи, люди, упавшие так низко, как только возможно в жизни, — нечто вроде фактора эволюционного совершенствования для социального орга-? низма. Общество без пороков обречено на смерть. Такому обществу не нужно было бы преодолевать себя. Если человек не преодолевает себя, если общество не преодолевает себя, они обречены на умирание.
Харт наконец обратил внимание на сумрачного Джоунса.
— Джоунс, ты преодолеваешь себя?
— В каком смысле, сэр?
— В смысле делания того, чего тебе делать не хочется.
— Пожалуй, сэр. Преодолеваю. Делаю зарядку по утрам, когда ночую один.
— Джоунс, я бы мог спросить, как часто ты ночуешь в одиночестве, но как человек тактичный я спрошу, как часто ты делаешь зарядку.
— В среднем раз в неделю, сэр, — обескураженно ответил Джоунс.
— О! — присвистнул Харт. «Узнавая о таких замечательных достижениях, начинаешь думать: все разговоры о вырождении человечества, в частности его мужской половины, скорее всего, брехня».
Харт кивнул на стул, и Джоунс сел. Оба понимали, что события последних дней вот-вот внесут новое в их годами складывавшиеся отношения. Они привыкли друг к другу. Харт считал, что сделал из Джоунса настоящего полицейского. Джоунс считал, что дал пережить Харту ощущение обожания, которое удается познать далеко не каждому, тем более если чувство это не замешано на столь презираемых Хартом деньгах или каких-то мелких страстишках.
Взаимопониманию их мог позавидовать любой: молчание в течение часа не воспринималось ни тем, ни другим как нечто тягостное в отношениях. Джоунс видел: положение начальника осложняется с каждым днем, он знал, что в городе присутствуют люди, которые могли бы быть приняты за гангстеров, но, как однажды намекнул ему Харт, таковыми не являются. Тогда Джоунс догадался, что в городе ведется какая-то крупная игра. Особенно после внезапной гибели двух респектабельных граждан. Помощник дал бы голову на отсечение: спроси он шефа, что творится здесь, Харт выложил бы все. Но Джоунс не привык задавать вопросы, ответы на которые могли поставить шефа в затруднительное положение. Он не сомневался: шеф не скрывает что-то от него, а всего лишь не хочет втравить в неприятную историю с непредсказуемыми последствиями.
Однако бог, видно, послал его на эту землю, чтобы проверять искушениями.
— Что у нас происходит, сэр? — вдруг спросил он неожиданно для самого себя.
Харт уставил в него тяжелый взгляд, лицо его медленно багровело, бульдожий подбородок задергался.
— Щенок! — с силой выплюнул он, и это так отличалось от самого страшного его спокойствия, а тем более от рева: «Какого черта, Джоунс! Где наше пиво?» — что помощник, внутренне содрогнувшись, пожалел, что еще в детстве не откусил свой язык.