— Канатом из джута, сэр.
Это резало слух, как если бы про пеньковую веревку сказали: веревка из пеньки, — и Харт предпочел услышать: канат из жути. «А что, — подумал он, — мы можем. Полиция все может».
Он приподнялся на кровати, стыдливо натянул одеяло на белые волосатые ноги. Харт знал, какое неприятное впечатление на детей и на женщин производят тонкие, кривоватые ноги здоровенного мужика, да к тому же белые, с цыплячьими голубыми прожилками.
— Чего ты от меня хочешь? — спросил Харт. — Чтобы я снял показания? Тащи их сюда, не всех сразу, конечно.
Джоунс задумался.
— Связаны одним узлом, сэр. — Он почесал затылок. — Где взять столько материала, чтобы хватило на отдельные веревки для всех убийц?
— Это верно, — согласился Харт. — Тогда всех вместе.
Он бросил взгляд па ноги — не хотелось, чтобы своей белизной они подрывали авторитет полиции в глазах преступников.
В комнату вошли трое парней. Харт мгновенно составил себе представление о каждом. Первый, белобрысый, — глупый, упрямый. Второй, высокий, черный, по лицу блуждает презрительная ухмылка, — наверняка считает себя выше любого, кто встретится ему на пути, скорее всего, заводила. Третий, лисья мордочка, глазки бегают, — такие чаще всего рассказывают в школьных сортирах о своих невероятных амурных похождениях, обычно их мнением становится мнение последнего собеседника, с которым они разговаривали.
Харт с брезгливостью смотрел на них. Обыкновенные люди. Чего-то там прикидывали в своей жизни, утвержда—
лись в чьих-то глазах, чувствовали себя героями, когда какая-нибудь хорошенькая и недалекая женщина обмирала ври звуке их шагов. Они пыжились в постели, глядя на свою избранницу чуть презрительным, холодным взглядом, чтобы у нее останавливалось сердце и она в ужасе думала: «И этот уйдет, да, уйдет, что-то во мне, наверное, не так — от меня все уходят…»
— Джоунс! — крикнул Харт, — Подтяни канат, как бы этот рыжий хлюст не выскочил, уж очень он тощий, он бы, наверное, вылез и из запертого сундука, как вылезал этот, как его… забыл, черт!
— Гарри Гудини, — подсказал лысья мордочка.
— Не умничай, — оборвал Харт, — я вас всех перещелкаю, как пивные банки!
— Шериф, ты или псих, или убийца! — разлепил губы главарь.
— Что? Убийца? Я… — Харт обмяк, помолчал и совершенно спокойно спросил: — Откуда ты знаешь?
— Чего тут знать, — пожал плечами черный, — в кого ни ткни — убийца, каждый только и делает всю жизнь, что убивает: или самих людей, или веру в людей. Может, я не прав?
— Ты прав, — сказал Харт устало. — Поэтому я вас и шлепну. — Он протянул руку к пистолету, торчащему из, кобуры Джоунса.
— Вряд ли, — мрачно процедил черный. — За что? Мы — освободители!
Харт оторопел и, видно, поэтому излишне засуетился:
— Освободители? Какие? Кого? Откуда?
— Обыкновенные. Их Христианской ассоциации освободителей свободы, — с неудачно маскируемой гордостью сказал черный. — ХАОС.
«Хаос. Вот в чем дело!» — пронзило Харта, и он спросил, как утвердил:
— Значит, вы — враги общества?!
— Не думаю, — веско бросил главарь. — Может быть, наши методы и антиобщественны…
— Нет! — не согласился белобрысый.
— Никогда! — подхватил лисья мордочка.
— …Даже наверняка антиобщественны, раз преследуются законом… — продолжил черный, будто не заметил дискуссии.
— Безусловно! — вклинился лисья мордочка, в восторге,
что опередил белобрысого оппозиционера и оказался в одном лагере с главарем.
— …Но освобождаем-то мы именно свободу общества, — упрямо гнул свое черный, — от тех, кто хочет надеть на нее узду.
— Не выйдет! — Белобрысый дрожал от гнева.
— Ни за что! — успокаивая его, хихикнул лисья мордочка.
— Чего ты их приволок? — бросил Харт Джоунсу. Джоунс, потупившись, молчал. — Люди играют в хаос, чего тут не понять?
Ему все вдруг стало безразлично, настолько безразлично, что он отбросил одеяло, и ноги, тщательно скрываемые, предстали перед тремя негодяями во всем великолепии. Как и ожидал Харт, они впились в них глазами.
— Ну и ноги, — сказал белобрысый, и Харт почувствовал, что краснеет.
— И на жгутике! Кашемировом! — высмотрели острые лисьи глазки.
— Подсадная утка, — презрительно резюмировал черный.
Харт с ужасом увидел, что от его щиколотки действительно тянется сплетенный из кашемировых платков узловатый шнур. Сердце прыгнуло, а в сознание ворвалось слово «уайтлоу». Белый закон. Закон белых…
Он открыл глаза, над ним стоял Джоунс и тихо тряс за плечо: