Обстановка самая обычная. И все же Джоунс выдал себя, заговорив, когда она подошла, первым; чего раньше себе не позволял:
— Как дела, миссис Уайтлоу? Ездили к развилке или в аэропорт?
— Зачем? Ваш шеф и вы дали исчерпывающее объяснение. Тратить время по пустякам я не привыкла.
Она пристально посмотрела на Джоунса и спросила,
приблизившись к нему настолько, что у бедняги, наверное, закружилась голова:
— Успели побывать дома и переодеть рубашку?
— Какую рубашку? — Если Харт мог претендовать хоть на какой-то артистизм, то у Джоунса он отсутствовал начисто.
— Свежую, Джоунс, свежую! Утром на вас была другая. Ведь так? С каким-то пятном. — Она, привстав на поски, шептала в самое ухо ошеломленному полицейскому. Со стороны могло показаться, что Элеонора вот-вот поцелует Джоунса.
— Пожалуй, вы правы, миссис Уайтлоу. С пятном. Именно с пятном. У меня анемия. Врачи говорят, в начальной стадии. Велят пить гранатовый сок. Вот я и пью. По утрам. Сегодня заляпал рубашку. Случайно. Вот.
— Заляпали? — Элеонора отодвинулась, с интересом изучая Джоунса.
— Заляпал.
— Могу рекомендовать чудесное средство от пятен.
Элеонора еле сдерживала себя, чтобы не крикнуть: «Вот вам рецепт: не размахивайте дубинкой — не появится кровь на рубашке, никому не нужный пикап и полицейская машина в аэропорту. А вы заладили: гранатовый сок, гранатовый сок! Нет ничего хуже, Джоунс, чем считать окружающих глупее себя».
Но ничего этого миссис Уайтлоу не сказала, а только морщила лоб:
— Сейчас вспомню, сейчас. Как же называлось это проклятое средство? Только что вертелось на языке и вылетело…
— Можно и в следующий раз, — великодушно разрешил Джоунс.
— В следующий раз уже не поможет. Сок сильно въедается в ткань. Будет поздно.
— В крайнем случае, — доверительно сообщил Джоунс, — я ее просто выброшу, рубашку то есть, и дело с концом.
— Это идея, — поддержала Элеонора.
— Еще какая, — согласился Джоунс и снова начал детально изучать фигуру миссис Уайтлоу.
Элеонора попрощалась. Она собиралась заехать к Солу Розенталю. И у нее родилась идея — не такая замечательная, как посетившая Джоунса идея выбросить рубашку, — но все же вполне приличная, особенно если бы она подтвердилась.
Логично было предположить, что если разные, на первый
взгляд совершенно разные люди, рекомендуют одно и то же, то их может что-то связывать… Миссис Уайтлоу рассуждала так. И Харт, и Барнс, и Розенталь, каждый по-своему, рекомендовали ей отказаться от следствия. Это раз. И Харт, и Барнс, и Розенталь были примерно одного возраста, от пятидесяти пяти до пятидесяти восьми. Эта мысль пришла ей в голову, когда сержант Вебстер сообщил, что помимо Марио Лиджо улетели еще три джентльмена лет пятидесяти пяти. Конечно, джентльмены к событиям, интересовавшим Элеонору, отношения могли не иметь. Она просто представила их, людей одного возраста, одних взглядов, мирно и доверительно беседующих друг с другом. Так обычно беседуют между собой люди, имеющие общее прошлое. Вот в чем была суть идеи миссис Уайтлоу. Общее прошлое! Нет ли общего прошлого у Харта, Барнса и Розенталя? И это было два.
Если мужчина на четверть века старше собеседницы, а собеседница хороша и не глупа, то можно предположить, что она сумеет с толком использовать эту разницу. Особенно, если вспомнит, что мужское тщеславие отнюдь не уступает женскому.
Через несколько минут Элеонора дергала цветистый кашемировый шнур, привязанный к языку пиратского колокола. Она почему-то решила, что такой колокол был непременной принадлежностью корабля флибустьеров. Однако на треножный звук откликнулся человек совсем мирной наружности, смешной и уродливый, — Сол Розенталь. Единственно, что могло роднить его с верными слугами Веселого Роджера, так это вынужденное безделье и постоянное безденежье.
Маленькие ножки прошаркали по выложенной каменными плитками дорожке, звякнул замок, и хозяин наградил миссис Уайтлоу самой ослепительной улыбкой, на которую был способен:
— О! Миссис Уайтлоу! Искренне рад. Сегодня вы пришли как раз вовремя — есть чем угостить вас.
Элеонора поблагодарила смешного человечка, напоминавшего простака из «Белоснежки», с той лишь разницей, что простаком он никогда в жизни не был.
Через несколько мгновений они снова сидели в сумеречной комнате, со стен которой, с портретов и фотографий, укоризненно взирала безвременно ушедшая жена хозяина. На этот раз пыли не было, на окнах висели новые жалюзи,
а па столе стоял большой хрустальный стакан, утопленный в изящном серебряном литье.