Розенталь рассмеялся громко и недобро. Они попрощались.
Элеонора медленно покатила к больнице: сначала она хотела заехать туда и, если Барнса не окажется, направиться к нему домой.
Барнса она нашла в холле на первом этаже. Он сидел, вытянув длинные тощие ноги. Поздоровались, и врач рассказал о сложной операции, которую ему пришлось сделать сегодня утром.
— Поеду домой. — Он тяжело вздохнул. — Устал. На сегодня хватит.
Элеоноре хотелось сделать так, чтобы вопрос о военном прошлом Барнса не показался ему подозрительным. Ничего особенно хорошего в голову не приходило, и она заметила:
— Сложная операция? Я думала, с вашим опытом сложных операций не бывает, О ваших руках ходят легенды.
Барнс внимательно посмотрел на жилистые кисти, повертел ими несколько раз перед глазами, будто видел впервые. Как ни старался скрыть, похвала была ему приятна.
— Легенды? Сейчас — уже финиш. Лет тридцать пять назад делал виртуозные операции. И в каких условиях! ~
— В каких? — не выдержала Элеонора.
Барнс посмотрел как-то странно, и миссис Уайтлоу испугалась, что ее разгадали. Но нет, взгляд Барнса, казалось направленный на собеседницу, был обращен в прошлое. Он вспоминал давно ушедшие времена. Ему были совершенно безразличны намерения молодой женщины, которая в смиренной позе сидела перед ним.
— Ничего страшнее, чем Соломоновы острова, не припоминаю в жизни, — начал Барнс. — Чудовищная влажность, жара и непрекращающийся обстрел, и… операции. Невероятные. По десятку в день. Помню, один молодой хирург… — Он замолчал, стараясь что-то сообразить. — Почему я говорю — молодой? Сам был тогда почти мальчишкой, считался восходящей звездой: профессиональные достоинства делали меня на десяток лет старше сверстников. Один молодой хирург — он помогал мне — сделал разрез, вскрыл полость брюшины и упал лицом вперед в кровавое месиво. От усталости. Уснул прямо у операционного стола, на ногах. Невозможно поверить. Ему обтерли лицо; Вата стала красной. Отвели в палатку. Он, по-моему, так и не проснулся. На следующий день, когда ему рассказали о случившемся, страшно разозлился и кричал, что идиотские шутки — первый признак духовного кризиса нации. Боже, как давно это было.
Элеонора не дышала, она боялась прервать столь многообещающие откровения Барнса. Вторая такая возможность могла и не представиться. Она со страхом думала: вдруг Барнс, сейчас сомкнет губы, и рассказ, начавшийся Соломоновыми островами, ими же и закончится.
Доктор встал/ обошел кресло, на котором сидел, взялся за высокую спинку и продолжил:
— Многие думают, что хирурги относятся к изуродованному человеку как к механизму, в котором что-то сломалось, и надо сделать ремонт. Удалось починить — прекрасно! Не удалось — что поделаешь? Я каждый раз нервничаю перед операцией. Каждый раз. За столом на меня снисходит некое спокойствие. Возникает отстраненность. Иногда кажется, что руки не мои и голова не моя: я слышу, как чей-то голос отдает команды, чьим-то рукам. Время от времени замечаю, что руки действуют удивительно ловко. Чаще не нравятся ни команды, ни действия рук. Тогда я смотрю на человека, который лежит на, столе. Мужчина, женщина или подросток, вверившие мне свою жизнь. Но я не бог! Я не могу сделать больше того, что могу. Увы! Я помню всех до единого, кто из операционной пошел туда, — Барнс показал пальцем под ноги. — Всех до единого! Особенно много их было на войне. Чепуха, что на войне привыкают к смерти. К ней привыкнуть невозможно. К любви тоже невозможно. Каждая смерть, как каждая любовь, неповторимы. Когда видишь, что человека послал на смерть ты, собственными руками,—
это тяжело. Если же между вами и вашими жертвами — нередко десятками тысяч жертв — пролегают метры, а еще лучше километры или сотни километров, то люди погибают анонимно для вас. Вы знаете, что кто-то погиб, но вы не видели лиц этих людей, выражения их глаз, последнего движения губ, не слышали, что они говорили в миг кончины: молились или чертыхались, орали или кусали губы, чтобы не были слышны стоны. Когда смерть теряет индивидуальность, она становится приемлемой. Приемлемой для тех, кто принимает решение о чьей-то смерти…
— Я вас не понимаю, — попыталась вставить'слово Элеонора.
Барнс посмотрел c удивлением, как будто только сейчас заметил ее присутствие.