Говоривший дал возможность начальнику полиции Роктауна несколько секунд обдумывать этот вопрос, однако потом все же высказал собственное мнение:
— Мистер Харт, мы работаем вместе много лет. Нам было бы досадно потерять такого человека, как вы. Но если дело зайдет далеко, у нас останется слишком незначительная возможность выбора. Слишком незначительная. Далее: почему мои люди выражают удивление маршрутом миссис Уайтлоу, а ваши не видят, в этом ничего особенного? Надеюсь, вы дали соответствующие инструкции? Создается впечатление, что вы не следите за передвижениями миссис Уайтлоу. Для вас, Харт, это непозволительная роскошь. Прошу обдумать то, о чем мы говорили. Не забудьте отключить скремблер-режим, когда закончим. Желаю удачи, и вот еще что…
Начиная с этого места, качество записи было настолько низким, что восстановить последние слова собеседников не удалось.
Харт рассеянно водил пальцем по панели с тумблерами и лампочками. Ну и звонок!. Пот градом лил с раскрасневшегося лица. Харт не мог ответить на вопрос, что привело его в состояние крайнего возбуждения. Вернее, возбуждение, охватившее во время звонка, прошло и сменилось удручающе угнетенным состоянием. Неужели она может? Неужели она смогла протянуть нить между ним, Розенталем и Барнсом? Неужели смогла?. Такая милая, с мягкими волосами и добрым взглядом совсем не проницательных, скорее наивных глаз. Она нравилась ему. Нравилась так, как может нравиться взрослая красивая породистая женщина зрелому одинокому мужчине. Он закрывал глаза и видел ее в своем доме. Он знал, у нее есть дочь, и думал, что мог бы стать для девочки неплохим отцом. В последние дни он несколько раз слышал сквозь утренний сон детский визг и возню. Потом раздавался голос Элеоноры: «Не шуми, не надо, папа спит». В эти мгновения Харт начинал думать, что кое-что в жизни еще можно исправить, пусть немного, пусть совсем чуть-чуть.
Он нажал тумблер. Раздался щелчок. Надо же такое придумать! Скремблер-режим! Оказывается, на это мозгов хватает. А как придумать, чтобы женщина, столь нужная ему на исходе жизни, оказалась в его доме, не знал никто. Может, кто-то и знал. Но он, Харт, не имел ни малейшего представления о том, где искать этого таинственного к о г о-т о — спасителя, хотя и был полицейским, и самым большим его достоинством коллеги считали умение идти по следу.
Харт поднялся и крикнул так звонко, что вздрогнули лепестки отцветающей розы:
— Джоунс! Джоунс! Где у нас патрульные машины — третья и восьмая? Где, черт их дери?! Если Шоииеси опять нализался, я вышвырну этого осла к дьяволу! — Он тут же подумал, что осел и дьявол ладить не будут. Уж что-что, а дьявол не дурак.
— Красная рожа твоего дружка Шоннеси только позорит полицию, — сказал Харт и ca^M удивился, какую чепуху он способен иногда нести. Он даже не смог бы сказать, что имел в виду, когда говорил о красной роже, — только цвет лица или нечто большее.
Никто не ответил. Наверное, Джоунс куда-то отлучился. Харт с ненавистью оглядел вещи, которые уже много лет окружали его, окружали каждый день с утра до вечера: сейф, телефоны, холодильник «Дженерал моторе», дурацкий старомодный стол, который он и жаждал выбросить, и даже боялся об этом подумать. На столике, у окна в разных посудинах стояли невероятно пахучие цветы, названия которых он был не в силах запомнить, и только говорил Джоунсу: «Их запах когда-нибудь сведет меня с ума». На глухих стенах кабинета Харта висели две огромные цветные фотографии. Их подарил лет семь назад знакомый полицейский из Иллинойса. На одной была запечатлена могила Альфонса Аль Капоне, на другой могила Джона Герберта Диллинджера.