«Аль Капоне прожил всего сорок восемь, меньше, чем я. Диллинджер „отправился на тот свет вообще мальчишкой — тридцати двух лет, — рассуждал Харт. — Смешные ребята. Чего им не хватало? Не хватать может только жизни. Только жизни».
Внизу фотографии с могилой Аль Капоне было помечено: участок сорок восемь, кладбище Оливет, Чикаго. Рядом с семейным склепом стоял маленький памятник большому негодяю. На черном мраморе были выбиты слова: «Кто ответит?» — и еще: «Мой Иезус, спасибо». «Кто ответит?» Сам Капоне завещал такую эпитафию или расстарались его родственники? Кто ответит? Он имел в виду: кто ответит за него? Или: кто ответит, был ли он прав? Или: кто вообще ему ответит в том мире, где никто никому не отвечает? Черт его знает, что имел в виду этот Капоне.
Харт любил перечитывать эти слова и находить в них каждый раз новый смысл. Кто ответит? Как сказал тот, звонивший: «Вы подумали, кто будет отвечать, если все рухнет?»
Харт плюнул на пол и вслух произнес:
— Мой Иезус ответит. Спасибо ему заранее. — Ему правилось эксплуатировать мудрость великого бандита.
Он повернулся, показалось, что сзади кто-то стоит. Никого. Взгляд его остановился на убогой могилке Диллинджера в Индианаполисе, с небольшим камнем наверху. Он был весь изъеден выбоинами; любители сувениров растаскивали по кусочкам и без того скромный монументик.
— Секция сорок четыре, кладбище Краун Хилл, Индианаполис, — прошептал Харт. — Интересно, что можно будет написать на моей могиле? «Всю жизнь дрожал как осиновый лист, и все равно умер! Так стоило ли так дрожать?»
Капитан подошел к окну, одуряющий запах цветов ударил в нос. «Нет! Что бы там ни говорил Джоунс, придется выкинуть цветы. Спасибо тебе, мой Иезус, что ты поддержишь меня в этом благом начинании».
В кабинет вошел Джоунс. Быстро сообразил, что близость шефа к цветам не предвещает ничего хорошего, и, видимо, не ошибся. Харт повернулся и тихо проговорил:
— Я выгоню Шоннеси! Мне не нужны ни он, ни эти чертовы цветы. — Джоунс начинал опасаться неизвестного, когда шеф говорил тихо. Но Харт тут же взорвался и заорал: — Где третья и восьмая? Где? Я знаю где! Я им покажу!
Джоунс успокоился: раз шеф орал, значит, все шло обычно заведенным порядком и опасаться было нечего.
Наташа стояла у прилавка, заваленного зеленью, и вертела в руках пучок петрушки.
— Все хорошо! Только что такое скремблер-режим, можешь пояснить?
У человека, торговавшего зеленью, отвисла челюсть, и, всегда готовый в бой за честь своей травки, он сказал:
— Лучший трава кругом. Самый пахучий. Кинза — чудо. Цицмат и тархун — опять чудо. Не понимаю, как не нравится трава. Всем нравится. Что еще объяснять?
— Это она мне сказала, товарищ. Извините. Трава прекрасная. Бери, Натуля, бери. — Андрей был смущен и сдачу не взял.
Наташа засунула несколько пучков в большую сумку, висевшую на, плече, и, даже не обратив внимания на недоумевающего продавца, потянула спутника за рукав:
— Что такое скремблер-режим?
— Скремблеры используют некоторые государственные учреждения там, где происходят на, ши события. Эффектив
но
ная штука для борьбы с профессиональными подслушивате-лями. Скремблер превращает человеческую речь при передаче по телефону или по радио в мешанину нечленораздельных звуков, и только специальное приспособление способно снова восстановить из этого хаоса нормальные человеческие ф>разы. Поэтом, у человек, который звонил Харту, и сказал: включите скремблер-режим. Иначе Харт ничего не смог бы разобрать. Если бы кто-то захотел перехватить их разговор, то услышал бы только бессмысленный шум.
— Значит, никто не мог знать о разговоре между Хартом и… тем?
— Почему же никто? Знать мог тот, кто работает в том же учреждении, что и говоривший. Он и записал все на магнитную ленту. Какая нам разница, как и зачем он это сделал? Главное, что мы знаем об этом разговоре.
— А Элеонора не знает?
— Откуда же ей знать? Откуда? Сама посуди.
Лихов подошел к фруктовому прилавку и, наклонясь, прошептал на ухо Наташе:
— Купи инжира вон из той кучи. Два кило. Ничего, что он треснул. Как раз такой — самый вкусный. Инжир в самом соку всегда трескается.
— Как Харт. Он вроде в самом соку, но какой-то треснутый. — Наташа перевесила сумку на другое плечо.