— Если тошнит, — миролюбиво предложил Гурвиц, — отойди в сторону и делай свои дела — поле большое.
Уиллер резко поднялся и пошел к самолету. Даже в военной форме он был удивительно городским человеком и в поле выглядел нелепо, как будто сию минуту всевластная рука швырнула его сюда, вырвав из потока людей, несущегося в Нью-Йорке по сорок второй улице.
— Странный парень, — сказал Байден.
— Не странный, а честный.
— Мы тоже честные, — обиделся Байден.
Гурвиц схватился обеими руками за голый череп, сжал его, как бы выдавливая из головы то, что он сейчас скажет.
— Мы? Мы — честные. Но мы из тех честных, что всегда находят себе оправдание. А он, — Гурвиц кивнул в сторону
Уиллера, который бродил в отдалении, — не находит. Даже не ищет. И вся разница. Знаешь, сколько мерзостей сделано честными руками? Может, думаешь, все злодеи человечества мерзавцы? Ничего подобного! Из ста процентов злодеев девяносто девять искренне уверены, что творят добро. Чистый мерзавец — явление! Я бы даже сказал, высокоморальное явление. Почти ангел, богоподобное существо. Чистый мерзавец честен в главном — он ни от кого не скрывает, что он мерзавец. Честные мерзавцы — вот кто страшен. Понимаешь? Честные мерзавцы.
— Хочешь сказать, что мы честные мерзавцы? — Байден взмок еще больше, чем обычно.
— Пошел к чертям, — устало сказал Гурвиц. Он посмотрел на сжавшегося друга. — Как бы тебе объяснить? Людям с капитанскими погонами, в принципе, противопоказано решать, кто мерзавцы, а кто — нет. Такая роскошь даже полковникам не по зубам…
— Значит, только генералам? — Байден промокнул лоб платком.
— Нет, не генералам, малыш, а тем, кто решает судьбы генералов. Решает вот так, — с этими словами он сорвал пучок травы, вытер подошвы ботинок, отшвырнул комок в сторону и уточнил на тот случай, если бы Байден его не понял: — Считай, что каждая травинка в этом пучке — генерал! Усек, о ком я говорю?
— Наверное, я так ни черта ни в чем п не разберусь, — сокрушенно выдавил Байден.
— Да ну? — Глаза Гурвица снова смеялись. — Честность. Нечестность. Все зависит от точки отсчета, от системы координат. В антимире позитрон — частица со знаком минус. Тут ничего не поделаешь.
— А универсальной системы координат не существует? — безнадежно спросил Байден.
— Я что-то не слышал пока, а если и услышу такое, то считай, на земле появились мерзавцы экстра-класса.
Подошел Уиллер. В руках он держал букетик неизвестных полевых цветов. Этот человек обладал мрачным чувством юмора. Он протянул букетик Байдену:
— От благодарного человечества — мистеру Байдену, столь своевременно решившему наболевшие нравственные проблемы нашего планетарного муравейника. Леди и джентльмены, — Уиллер сделал театральный жест, — прошу любить и жаловать мистера Байдена! Он — прекрасный человек! Прекрасный стрелок-радист! Самое замечательное
его качество заключается в том, что он никогда не задает лишних вопросов начальству. Утром мистер Байден чуть-чуть потренировался, пострелял по баночкам с краской в море, причем пострелял неплохо, а на досуге он хочет узнать, где же пролегает грань, отделяющая добро от зла.
«Хорошие ребята, — думал Гурвиц. — Сделать, конечно, ничего не могут, но каждый петушится по-своему. Хочет быть лучше, чем есть. Что может быть естественнее? Всего лишь нормально — стремиться к лучшему. Жаль, что они не понимают одной мелочи: решаем не мы, а если бы решали и мы, ничего бы не изменилось. Ничего. Каждый обладает неотчуждаемым от рождения правом быть свободным и стремиться к счастью. Прекрасные слова. Мир лопается от прекрасных слов и от грязных дел. Слова и дела эти идут рука об руку. Такое впечатление, что, когда взрывается бомба и оставляет воронку, мы заделываем ее словами, сыплем их вместо щебенки, заливаем, будто асфальтом, елеем пустой благонамеренности — и нет воронки. Нет, как не бывало. Гладь. Снова бомби и снова заделывай. Снова и снова».
— Хочешь? — Байден протянул шоколад.
Гурвиц отломил кусочек и положил в рот.
— Резко сбрасываешь высоту, — проговорил Уиллер, — большие перегрузки…
— Большие перегрузки полезны человеку, он должен быть под напряжением. — Гурвиц невозмутимо дожевал шоколад.
— С точки зрения медицины… — попробовал возразить Уиллер, но Гурвиц перервал его:
— Я имею в виду социальную медицину. В медицину я не лезу. Медицина — твое дело. Пилотирование — мое. Стрельба, — он толкнул Байдена в спину, — дело нашего друга. У каждого свое дело. Запомни, Уиллер: одно из наибольших достижений человека — умение не совать нос не в свое дело.