Сразу получила письмо от Володи. Спрашивает, почему мое отношение к нему изменилось. Я пишу в ответ, что это так кажется — я все та же Женя. А он отвечает, что не отрицает, что я все та же Женя, но мое отношение к нему абсолютно изменилось. Тогда я пишу, что мое отношение к нему остается прежним. Он спрашивает: осталась ли я его верным другом? Я ответила утвердительно. И он стал уверять меня в своей любви.
Миша Михайлов все время за мной ухаживал. Играли в «почтальона». Я вызвала его, он долго торговался, но я все равно два поцелуя от него получила. Он притворялся таким наивным, будто ничего не понимает. За столом все время сидел со мной и ухаживал. Володя с грозным видом сидел напротив, ни с кем не разговаривал, только все время косился в нашу сторону.
Потом начались танцы. Оля с Шурой Кожушкевичем перешли в большую комнату. Там было темно, и они устроились на оттоманке. Володя позвал меня туда, мы уселись на плетеном диванчике, поговорили и задремали.
Петроград. 1 ноября 1917 года
Задумали мы трое — я, Аня и Таня — отправиться в юнкерское училище. У ворот училища останавливают красногвардейцы с ружьями. Мы долго колебались, потом вызвали через юнкера Кожушкевича и Сальцевича. Вскоре выходит другой юнкер и говорит, что Сальцевич в отпуске. Нам больше ничего и не надо было, мы ушли. Представляю, как после нас к воротам выходит Володя и узнает, что никого нет, да вдобавок второй юнкер ему говорит, что нам нужен был не он, а Сальцевич. Воображаю, как он обозлился! Наверное, сразу понял, что мы издевались над ним. Так ему и нужно. Удивительно, как у меня это вышло, без всякого умысла. Я ему отомстила за то, что он начал козни против нас и «сажал в галошу». Никогда не забуду тот вечер на Яблуновском, когда мы по его милости оказались обманутыми и он один был у нас, как бельмо в глазу. Это он мстил за мое равнодушие, за то, что я его раньше «сажала в галошу». И вообще он не может перенести, что мы познакомимся еще с каким-то юнкером.
Удивительно, какая я непостоянная! От прежнего чувства к Володе не осталось и следа. Теперь смешно и досадно, как я могла так заблуждаться. Думаю, и тогда мне только хотелось удовлетворить свое самолюбие и испытать силу воли. Пока довольно об этом!
Узнала страшную новость — Коля Чулов умер! Оказывается, еще 29 октября. Произошли ужасные события в училище, и он погиб. Как сейчас его вижу живого… Оказывается, я в это время была с Таней и Аней в кинематографе. Как страшно! Мы смотрели кино, смеялись, строили планы, а он в это время умирал… Завтра же в церкви и поставлю свечку за упокой его души.
Вновь вклеена страничка.
Как сухо и просто написала о смерти Коли Чулова, словно это сводка с фронта! Не стало насмешника Коли, очень ранимого, которому не везло с барышнями, постоянного члена нашей вокзальной шатии, а для него в моем дневнике нашлось лишь несколько слов… В городе узнали о неудачном юнкерском восстании, как и я, на следующий день, ходили смотреть на развалины Владимирского училища. Страшные, закопченные руины, а в моих мыслях не было места о том, что там погиб весельчак и балагур Коля Чулов. Какими они были, его последние минуты? Кого вспоминал он перед смертью: гордячку Олю, недотрогу Аню или, может, маму?
Многие люди, с которыми меня свела жизнь, умерли не своей смертью. А с чьим именем буду умирать я, если в скором времени придется?..
Зоряна закрыла дневник. Позднее раскаяние за сухие строчки… Дневник начал раздражать ее скудостью и нищетой мыслей. Неужели, когда все переворачивалось с ног на голову и летело кувырком, Женя была такой пустой и ветреной, в голове одни кавалеры и вечеринки? Даже для смерти друга, имя которого встречалось почти на каждой странице дневника, не нашлось слов, только констатация факта…
«Молодость жестока в своей слепоте, которая проходит вместе с молодостью… Не помню, кто сказал, — подумала Зоряна. — Она упомянула восстание юнкеров в Петрограде, в котором погиб Коля Чулов и которое произошло буквально через несколько дней после Октябрьского переворота. А ведь в учебниках истории об этом ничего не сказано».
Зоряна встала и подошла к книжному шкафу. Здесь была библиотека, собранная отцом. Вооружившись справочниками и энциклопедиями, она так увлеклась, что, если бы не заблаговременно поставленный будильник, опоздала бы на свидание.
Быстренько собравшись, заглянула в зеркало: черная просвечивающая блузка, розовые в обтяжку бриджи, красные «шпильки». Чего-то не хватало. Нужен был последний штрих, подчеркивающий индивидуальность. На глаза попались красные бусы-закладка. Достала, примерила и осталась довольная.