Киев. Февраль 1919 года
Я уже почти четыре месяца живу здесь странной, непонятной для себя самой жизнью. Яков изредка появляется, задерживается не более чем на день, а то лишь на несколько часов, и исчезает на недели, которые порой складываются в месяцы. Во мне зреет решение покончить с этой неопределенностью, наконец выяснить, кто я для Якова и каково мое место в его жизни. Отправила два десятка писем в Петроград, мучилась неизвестностью, как там мама, бабушка. Сердце рвется обратно в легкомысленно покинутый Петроград, где живут мои родные и друзья.
Когда поздно вечером постучали, я испугалась и даже засомневалась, стоит ли подходить к двери. Но посчитала, что двери не будут преградой для тех, кто имеет злой умысел. Да и снова вспомнила давний сон, когда снились два вора, которых мне удалось упросить, чтобы не забирали ценные вещи. Но когда из-за двери откликнулся Яша, радости моей не было предела. Открыла дверь и увидела его. Но в каком виде! Сильно похудел, зарос густой бородой, в которой, к моему ужасу, блестели несколько седых волосков. Но и это еще не все. У него оказались выбиты четыре передних зуба, из-за чего появилась легкая шепелявость. Я радостно повисла у Якова на шее. Пусть без зубов, но живой! Он принес немного продуктов, и я по-быстрому состряпала ужин. Но еще до того, как сели за стол, мы оказались в постели. Я пребывала на вершине блаженства, сердце готово было вырваться и улететь прочь. Как я соскучилась по его ласкам!
Когда встали, то заметили, что в печке даже угли прогорели, — мы были настолько разгорячены, что не обратили внимания на холод в комнате. Пришлось по-новому разжигать печку. Я поверх ночной сорочки набросила теплый платок и налила горячего чаю из самовара. Яша, оказывается, все это время организовывал отряды сопротивления войскам Директории на Киевщине и Полтавщине. Один раз попал в руки петлюровцам, лишился зубов и заработал от удара шашкой громадный шрам на груди. Но это было еще не все. Оказывается, его, избитого до полусмерти, в беспамятстве бросили на рельсах. В последний момент ему удалось увернуться от приближающейся громадины, превозмогая боль и напрягая последние силы, вскочить на подножку вагона и таким образом спастись.
Все это он рассказывал с шутками-прибаутками, словно о ком- то другом, будто не ему все это пришлось пережить. Я только дивилась его мужеству.
— В Петрограде я спасся от пули, здесь — от петли, шашки и паровоза, — смеялся он, — Ведь перед тем, как бросить на рельсы, петлюровцы обсуждали план меня повесить, да только неохота было искать веревку. Паровоз казался надежнее и проще…
Я расплакалась, начала просить, чтобы он больше не искушал судьбу, ведь она и так к нему благосклонна. А он смеялся и говорил, что заговорен от смерти. Рассказал, как в Одессе участвовал в отрядах самообороны от черносотенцев„громивших районы Пересыпи и Молдаванки, в основном населенных евреями. Там ему в благодарность за спасение цыганского табора от бесчинств старая цыганка подарила старинный амулет, который хранит своего владельца от смерти.
Я стала слезно просить, чтобы он показал мне амулет. Он вздохнул, но согласился. Сказал, что эта штучка слишком ценная, чтобы болтаться на шее и вводить в искушение всякого, кто ее увидит, поэтому он зашил ее в исподнюю сорочку. Взял нож, подпорол карманчик с внутренней стороны сорочки и достал небольшую серебряную фигурку. Это была женщина, отвратительная неопределенностью лика, с ярко выраженной грудью и прочими женскими принадлежностями, ее руки и ноги переходили в длинные щупальца. Я сказала, что это похоже на какое-то ужасное языческое божество и что носить его с собой большой грех, а зайти с этой фигуркой в церковь — святотатство!