Вошли двое. Я узнал их. Видел в студии «Путник». Аврору запомнил хорошо. К девушке сына я проявлял более пристальное внимание, чем к остальным актёрам. Вроде они ещё только присматриваются друг к другу, но со стороны понятно, что ещё месяц-другой и отношения перейдут в новую фазу. Многое решит лето: разлука либо сблизит их, либо разведёт навсегда. А если не будет разлуки на три месяца, то исход тот же – им либо понравится проводить вместе больше времени, либо не понравится.
С ней был рыжий парень. Артём или Тимур… В «Путнике» есть парни с обоими именами, и я почему-то их путаю, хотя у рыжего весьма выразительная внешность. Вот не было бы в каком-нибудь из двух имён буквы «р», и я бы придумал себе мнемоническое правило: эр – рыжий, значит, Артём. А так эр может значить и «Артём», и «Тимур».
Они сели за столик. Парень заказал себе пиво, Авроре – пина-коладу. Бармен принесёт. Не спросит паспорт, и даже не снизит норму рома. Вернее, он всем, конечно, не доливает прописанную в барной карте норму, но несовершеннолетней мог бы и ещё пару капель убавить.
Я резал стейк. Прожарка медиум вел. Но внутренний зверь требовал крови. Ха, ещё несколько минут и здесь будет столько крови, словно все посетители разом заказали тар-тар и коктейль «Кровавая Мэри». И – ну, вы меня понимаете – никакого томатного сока!
К стойке подошёл подвыпивший невысокий мужчина в сером клетчатом костюме. Несколько пуговиц на тёмно-серой рубашке было расстёгнуто.
– Послушайте, сколько можно ждать заказ? – Мужчина хотел сесть на барный стул, но как-то неловко наступил на металлическую подножку. Стул покачнулся. Со второй попытки он всё-таки уселся.
– Что вы заказали? Я уточню на кухне степень готовности…
– Я понимаю, – продолжил мужчина чуть заплетающимся языком, – этот ваш Монетка – парень с придурью…
Я обратился в слух. Только что отрезанный кусок стейка застыл на моей вилке.
– Глянь-ка вот сюда! – Мужчина пухлым пальцем ткнул в прикреплённый к стойке календарь. Казалось, в мечтах он тыкает бармена в календарь носом. – Какое сегодня число?
– Двадцать второе апреля, – пожал плечами бармен, озвучивая очевидное: в начале рабочего дня он всегда передвигал красное окошечко на положенное место.
– Вот именно! А я сделал заказ ещё двадцатого февраля! Открой-ка свою тетрадку, да полюбуйся, недоумок! Когда я вписывал имя в киллерскую тетрадь, я понимал, что могу расстаться с жизнью, но совершенно не ожидал, что потрачу деньги попусту!
Мужчина распалялся и говорил всё громче. Он привскакивал с барного стула, отчего тот покачивался, того и гляди – завалится набок и утащит седока за собой.
Значит, это ещё один недовольный. Кто-то, с кем у меня вышла осечка.
– Два месяца! – орал мужчина. – Два месяца прошло, а жертва жива! Пора что-то делать! Пора как-то определиться уже, господин Монетка! А то я решу, что меня кинули! Ну-ка, ну-ка, проверь-ка, записано ли у тебя? Или ты, придурок, и писать-то не умеешь?
Бармен катнул желваки, но молча достал и перелистал киллерскую тетрадь. Развернул её на нужной записи и положил перед посетителем.
– Вот видишь! Два месяца прошло!
– Бармен, – крикнул я со своего места и, дождавшись, пока он повернётся ко мне, попросил нож поострее.
Бармен кивнул, взял нож, обернул его в салфетку и выложил на барную стойку, жестом предложив мне подойти и взять.
Я встал. Не спеша дошёл до стойки, постоял рядом с возмущённым заказчиком, несколько поутихшим на время нашего общения с барменом. Взял нож, медленно развернул салфетку. А вот дальше тянуть не стал.
Схватил мужчину в костюме за волосы, резко запрокинул голову.
– Выбор сделан, – прорычал я ему в ухо и с этими словами что есть силы резанул по шее.
Ножом я задел артерию. Или вену? Или что там на шее, когда хлещет?
А хлестало во все стороны. Вверх. А потом рикошетом от потолка – в телевизор. В гостей. Кровь лилась на голову бармена, окрасив алым его седую шевелюру, брови и бороду. Кровь капала с его ресниц. Кровь залила стойку и покрыла ту самую запись от 20 февраля. Словно росчерк об исполнении. Кровь текла по моим рукам, стекала по предплечьям. Затекала в рукава. Бордовыми сосками набухла ткань моей рубашки на локтях, сквозь неё сочились густые капли.
Труп свалился со стула.
Я стоял в луже крови. Мне казалось, что его кровь везде. На моей одежде. Под рубашкой и брюками. В моих собственных сосудах.
Мерзость…
Бармен застыл и не отрываясь смотрел на меня. Я готов был поклясться, что сейчас он видел моё настоящее лицо. Все посетители видели моё настоящее лицо. С ужасом таращились на меня Аврора и Артём. Именно сейчас память дала мне вспомнить его имя без сомнений. Эдакий обмен: он увидел моё лицо, я вспомнил его имя.