— Ну, иди же! — сказал он Габи, когда она опять остановилась. — Ищи, где спуск, и уходи.
— Я от тебя не уйду, — сказала она, уставившись на него своими сапфировыми глазами.
— Не глупи! Здесь не место и не время спорить.
Он слышал, как тут и там окликают друг друга приближавшиеся люди. Он сунул руку в плащ и коснулся не «Люгера», уложенного в кобуру, а часов с ядом. Пальцы его стиснули их, но он не мог заставить себя их вытащить.
— Иди — сказал он ей.
— Я не уйду, — сказала Габи. — Я люблю тебя.
— Нет, не любишь. Ты любишь лишь воспоминания о тех моментах. Обо мне ты не знаешь ничего — и никогда не узнаешь. — Он глянул на приближавшиеся фигуры — их разделяло тридцать футов. Они еще не видели за статуями его и Габи. Карманные часы тикали, время уходило. — Не трать понапрасну такую ценность, как собственная жизнь, — сказал он. — Ни из-за меня, ни из-за кого-то другого.
Она колебалась, Майкл видел на ее лице следы внутренней борьбы. Она взглянула на приближавшихся немцев, затем опять на Майкла. Может, она действительно любит только воспоминания о тех моментах?
Он вытащил часы и открыл их. Капсула с цианидом безучастно ждала его.
— Что ты могла, ты уже сделала, — сказал он ей. — Теперь иди.
И вытряс капсулу себе в рот. Она увидела, как у него кадык двинулся вверх-вниз, когда он глотал капсулу. Лицо его исказила боль.
— Вон там! Вон они! — закричал один из приближавшихся.
Выстрелил пистолет, пуля высекла искры из бедра Аполлона. Майкл Галатин задрожал и рухнул на колени, придавленный тяжестью Адама. Он посмотрел вверх на Габи, лицо его блестело от пота.
Она не могла смотреть на его смерть. Прозвучал еще один выстрел, пуля провизжала совсем близко, так что ноги у нее сами подогнулись. Она отвернулась от Майкла Галатина, слезы потекли по ее щекам, и побежала прочь. В пятидесяти футах от того места, где лежал умирающий Майкл, туфли ее стуком выдали крышку люка. Она открыла его и бросила еще один взгляд на Майкла; его окружали фигуры, победившие в охоте. Все, что смогла сейчас сделать Габи, это удержаться от того, чтобы выстрелить в их сосредоточение, потому что они наверняка бы разнесли ее на куски. Она спустилась на лестницу из перекладинок и закрыла за собой люк.
Шестеро немецких солдат и двое гестаповцев стояли вокруг Майкла. Человек, отстреливший голову Адаму, ухмылялся.
— Ну вот, мы добрались до тебя, сволочь.
Майкл выплюнул капсулу, которую держал во рту. Тело его под трупом Адама била дрожь. По жилам разливались уколы боли. Сотрудник гестапо потянулся к нему, и Майкл отдался во власть превращения.
Он словно бы вышел из безопасного укрытия на бешеный ураган — сознательно принятое решение, окончательное и бесповоротное. Он ощутил ноющее жжение костей, когда прогибался его позвоночник; череп и лицо у него стали менять свою форму, отчего в голове раздавались громы. Он бессознательно дрожал и стонал.
Рука сотрудника гестапо застыла в воздухе. Один из солдат засмеялся.
— Он молит о пощаде! — сказал он.
— Ну, вставай! — гестаповец отступил назад. — Вставай, ты, свинья!
Стон изменялся в тональности. Он переходил с человеческого на звериный.
— Дайте сюда фонарь! — закричал гестаповец. Он не понимал, что происходит с человеком, распростертым перед ним, но не хотел к нему приближаться. — Кто-нибудь, посветите на него…
Раздался треск рвущейся материи, хруст переламываемых костей. Солдаты отступили назад, на лице человека, который смеялся, застыла кривая улыбка. Один из солдат достал ручной фонарик, и сотрудник гестапо неумело пытался включить его. Что-то перед ним пыталось подняться, высвобождаясь из-под застывшего трупа у его ног. Руки у него дрожали, ему не удавалось щелкнуть неподдававшейся кнопкой.
— Ну что за черт! — заорал он — но тут кнопка поддалась, и свет зажегся.
Он увидел, что там было, и дыханье у него сперло.
У черта были зеленые глаза и крепкое мускулистое тело, покрытое черной с седыми подпалинами шерстью. У этого черта были белые клыки, и стоял он на четырех лапах.
Зверь яростно встрепенулся, сильным движением, от которого руки трупа отлетели от него как спички, и отбросил мертвое тело в сторону. С ним отлетели остатки человеческого маскарада, заляпанный кровью серый костюм, белая рубашка с галстуком, все еще охватывавшим разодранный воротник, белье, носки и ботинки. Среди хлама осталась и кобура с «Люгером»: у зверя было более смертельное оружие.