— Сидеть, сидеть, ребята, — тихо, но твердо проговорил капитан, подходя к ним. Весь в ремнях, в белой каске, капитан в предвечернем бессветии казался явившимся из самого воздуха, если бы не виднелась за ним рогуля мотоцикла. — Портнов, вы куда?
А Профессор потихоньку отжимался и отжимался к липам, пока голос капитана не остановил его.
— Он у нас такой. Как вы покажетесь, в нем просыпается застарелый марафонец… — сказал Кошкарь, и крупные морщины на его лице задвигались, стараясь изобразить улыбку. Он был уже пьян, но страдающе-умные его глаза безбоязненно и открыто смотрели на капитана. Кошкарь чувствовал себя с ним независимо, не то что Профессор, все время снующий вокруг них и не знающий, как выбрать миг, чтобы исчезнуть. Обычно говорливый, полный неиссякаемых боевых воспоминаний, инвалид Иволгин пока что не сказал ни слова. Ждал, куда же повернет эта нежданно-негаданная встреча.
Прохоров присел, ящик затрещал под ним, капитан кинул сумку на импровизированный стол.
— Что, протокол снимать? — Кошкарь держал в руках инициативу.
— Не смейтесь, Звонарев…
— Ага, помните мою отцовскую?
— А как же! У всех были матери и отцы. — И вспомнил своего отца и его трагическую смерть. Первое, что отец всегда говорил вот таким, да и другим, кто, не укладывался в его представление о человеке: «Нет у вас стыда… Перед народом стыда нет!» И, чувствуя, как грудь наливается чем-то тяжелым, сказал тоном отца: — Совести у вас нет. Стыда перед народом.
Сказал и почувствовал, что надо было сказать что-то другое, какие-то другие слова найти. И Кошкарь тоже понял это, да и вспомнил, что не один раз слышал их от старшего Прохорова.
— Отец-то ваш, — сказал он, — царство ему небесное, вразумлял вот так же. Хороший был человек. Не жалел себя…
— Не трогайте его имя! — тихо, но напряженно произнес капитан. Ему надо было сразу же разогнать этих выпивох, но что-то сдержало его. Может быть, этот новый для него человек или напоминание об отце, такое неуместное в устах пьяницы. И он сказал слова, неизбежные в этот момент.
— Если вам не стыдно, Звонарев, то как народу стыдно за вас. Людям стыдно. Вы лишили совхоз работников, семейство — отца, женщину — мужа. Народ — солдата-защитника.
— А народу можно бы пожалеть меня, — сказал Кошкарь, не смущаясь. — Он ведь большой, у него есть право на жалость. Что я один виноват?
Наконец нашел время вклиниться в разговор Иволгин:
— Вот меня ранило… Слышали у Твардовского: «Я убит подо Ржевом…» Нет, не убит, я был ранен. Не поверите, как за мной медики ходили… На руках носили. Кровь давали. С ложки поили-кормили. Вот народ был.
А Кошкарь ухватился за новую мысль и повел:
— Мы больные, отреченные дети народа. Мы теперь не нужны ему… И вы недобрый к нам, Арсений Петрович, — погоревал Кошкарь. — Чуть что, опять вина на нас.
— Хватит, Звонарев. Я вас наслушался. Ваша демагогия видна, как вода под тонким льдом. В совхозе не работаете…
— Как? Я был на посевной.
— Да. Для отметки. А потом шабашка. Но хоть заключайте договоры, платите налоги! Для пенсии, придет время…
— Не доживу, Арсений Петрович. Не беспокойтесь.
— А насчет лечения? Тоже не беспокоиться?
— Зачем? Когда надоем сам себе, пойду без вашей помощи. Дорогу знаю.
Прохоров попрощался, пошел к мотоциклу. Завел, сел, тронулся, но вдруг затормозил, позвал Иволгина. Тот подошел, скрипя протезом.
— А меня за что? Чем я досадил?
— О, господи! Что вы все боитесь? Воин! Садитесь, довезу до Холодов. Дед мой живет в Старых Щах. Занедужил что-то. Так что мне по пути.
— Спа-си-бо, — протянул Иволгин, сожалея, что в бутылке еще оставалось. Кошкарь и Профессор выдуют вдвоем.
13
— Каких-то лошадей Кошкарь видел в лесу, — сказал Евдоким Иволгин, когда по дороге в Холоды Прохоров поделился с ним своими заботами: розыском украденных в совхозах коней. — Кошкарь, когда трезвый, все по лесам да по лесам шастает. Гриб, говорит, мое хобби.
Сведения были интересными, и Прохоров досадовал на себя за то, что не заговорил с Кошкарем по-хорошему при встрече у магазина. Теперь кое-что уже знал бы. Как назло, Иволгин запамятовал, говорил или нет Кошкарь, когда он видел лошадей.
…Прохоров и не подозревал, что потом будет так трудно разыскать Звонарева. В деревне Нюркино, где проживали его жена и дочери, он давно не показывался, в магазин в эти дни не заходил, с друзьями не встречался. Опять же подсказал Иволгин, который неожиданно проникся уважением к капитану и загорелся помочь ему:
— Кошкарь у дирижера, у нас в Холодах. Из русской бани сауну делает.