Звонарев услышал гром мотоцикла, вышел из-под навеса, вытирая руки о передник, весь в рыжих пятнах свежей глины.
— Что же это? Никак, заскучали по мне, товарищ капитан? — И крупные складки на его сухом маленьком лице изобразили крайнюю озабоченность. — Неужто с путевкой к Смаге? Ах, лето, какое лето… — хрипло пропел он и, увидев хозяина, Илью Митрофановича, вышедшего на крыльцо, постарался предупредить его неизбежное при встрече с властями волнение: — Это касается только меня.
Илья Митрофанович был среднего роста, худощав, с интеллигентным лицом, уже тронутым слабым северным загаром и оттого кажущимся не по-стариковски свежим. Копна белых седых волос венчала его маленькую голову. Он стоял и смотрел, как от калитки по дорожке, красной от битого кирпича, шагал высокий, подтянутый капитан милиции в светло-голубой рубашке. Фуражку он нес в руке. Капитан не спешил, внимательно оглядывая участок. «Все аккуратно, все прибрано», — невольно подумалось ему.
Подошел к хозяину, поздоровался, извинился за вторжение, представился. Подал руку Кошкарю.
— Ко мне вопросы будут? — спросил Илья Митрофанович.
— Не предполагаю. Мы, если позволите, побеседуем тут.
Хозяин разрешил.
— Попрощаться зайду, — пообещал Прохоров.
— Буду рад. — Илья Митрофанович красиво, приступая на носки, поднялся по ступеням и исчез за дверью.
Капитан и Кошкарь сели на скамейки к темному дубовому столу — друг против друга. Помолчали. Кошкарь казался спокойным — чего волноваться из-за вчерашнего пустяка? Но если Прохоров заберет его отсюда под конвоем в больницу, какой позор ему перед Ильей Митрофановичем! Не покажешь больше глаз… И он начал первый:
— Не удержались, капитан. Я же говорил, как надоем сам себе, так и явлюсь в пансионат доктора Смагиной.
— Я не с этим, Федор.
— А с чем? Или насчет «кафе»? Так мы тогда тотчас смылись. Допили в другом месте.
— Хочу вот о чем. Понимаешь, веду дело о пропаже совхозных лошадей. Как и куда они могли деться?
— Плохой вы психолог, капитан. Коней я не ворую. Люблю их с детства. Но коль пришли ко мне с этим по-честному, то давайте прикинем. Не находите вы следа потому, что из совхоза доклад запаздывает. Порядочки там какие? Уведи корову, тотчас спохватятся: молочко-то каждый день из нее выжимают. А лошадь? Когда о ней еще спохватятся! Где укрывают? А о мертвых деревнях знаете? Там еще скотные дворы не порушены. А деревеньки-то кругом лесом заросли. Ни дорог, ни тропинок. Докумекали?
— Докумекал. Обшарили, что можно.
— А что нельзя? Там и ищите. За болотами да за дебрями.
«Что-то он молчит, что видел лошадок в лесу. Что за лошади?» — подумал Прохоров.
— Откуда у вас такая картина? Уж очень ясная.
— А почему ясная? Сам бы так делал. Не знаю, как у них там, кто ворует, а вот кажется просто. А может, куда хуже, ведь у воров тоже забота.
— Да-да! Умно получается у вас, Федор…
— Считайте как хотите. Может, из-за ума я и отошел от общей жизни. — Он помолчал, задумался. — А жизнь хорошо начал. Мастерить по дереву отец приучил. Он же проводил в строительный техникум. В войну я саперил. Переправы — это мое было дело. Соберешь-сколотишь, а немец как вдарит — все в щепки. И опять заново. А вернулся — Энергоград строил. Немало там хорошего поделал. Бригада у меня плотницкая была, это, скажу, серьезно. Разные люди, надо каждому уноровить, дать прожиток. Ты ему накинешь, а он тебе бутылку. Так вот и пошло. Ну, еще левая работушка по деревням да дачным поселкам. Не утомил я вас, товарищ Прохоров?
— Что там, рассказывайте, если охота.
— Охота! Вы ведь как на нас глядите? Враждебно: отбросы, мол… А я в люди все хотел выйти. Глядел, как иные живут: квартира в городе, дача у реки. Пластаешься у какого на даче, мысль покоя не дает: «А я что — хуже, обсевок в поле?»
— Такой дом пропил… Чем тебе не дача?
— Да, верно. До сей поры от него оторваться не могу.
— Дальше-то как, Звонарев? Все под гору? Видите, что ждет вас?
— Вижу. Затемнение не проходит. Отгоняю, а оно опять. Дерганый сделался. И руки, вот…
Он вытянул руки: пальцы дрожали.
— Да, скоро работать не сможете. Совсем!
— Подержусь еще.
— Какая стать — по частникам?
— Есть, есть стать. Тут работу в живом виде смотрят, И платят: ты — им, они — тебе. Что заработал.
— А пить-то, пить зачем?
— Теперь я это не знаю, Арсений Петрович. Не знаю, но собой овладеть нету силы.
«Вот сейчас я спрошу, каких лошадей он в лесу видел», — подумал Прохоров. Но Кошкарь не дал ему открыть рта, продолжал: