— Так ты, значит, за ребятенками? Потребовалось дела править, которые промеж вас? А по-иному, поди, и не вспомнила бы? — без милосердия брякнула старуха.
— Что мне сказать? Ты всегда говорила открыто…
— Не отговаривайся! Пора научиться с правдой-то не играть, а в глаза ей глядеть, как в свои в зеркале.
— Да, виновата я, мам. У хорошей жены муж не сопьется, а я слабая. Жалею все его. Дура привязчивая. Другие вон как: раз-два — и имущество пополам. А я все поджидаю: опомнится!
— Припоздала с ожидалкой-то. Под уздцы бы его, шалопута, да храп зажать. Знаешь, как в ранешние времена с молодыми лошадками правились? Обломался бы! А теперь он дурной. Толку все одно не жди. И ребят увезешь — испортит он их. Так ты для того и хочешь их умыкнуть от нас, чтобы самой посильнеть? Что молчишь? Страшусь твоего ответа, а как смолчать?
— Последняя надежда! — Вера отстранилась от матери — чересчур затяжелела у той рука, давит на плечи. — Отец-то у нас какой. В праздники, помню, веселый. Выпьет на копейку, а веселья — на рубль.
— На копейку, на рубль! Это он такой стал показливый, когда ребята повзрослели. А раньше-то, попервости, как стали жить, гульнуть был мастак, хоть и без вина. За женой уж поуняться бы пора, а он все по вечеркам да посиделкам. С парнями да девками! А я дома слезами обливаюсь, губы кусаю в кровь, на скотине зло срываю. Корова, бывалочи, не поймет меня, поглядит мокрым глазом осудительно так: мол, я-то при чем?
— Ну и как? Как же все обошлось?
— Да просто… Пришла однажды на вечерку, а он там изгаляется, на руках ходит, разные фокусы для смеха. — Старуха помолчала, усмехнулась памятной картине: — А я с батогом пришла. Держу за спиной. Он ко мне скоморохом. Ну, я говорю: «Собирайся». А он: «Куда?» А я: «Что у тебя, дома нету? Жены нету? Ну, попроворней!» И палку из-за спины. Он вознамерился все к шутке свести, а я как огрею. Не принял моей серьезности и на этот раз, до конца шутку разыграл. Так и ушли мы под смех. По дороге еще разок его огрела…
— И не жалко было, мам? Не каешься теперь?
Хлопнула дверь, отец пришел из магазина, пошуршал плащом, покряхтел — видно, без удачи. Вошел в комнату — поджар, невысок ростом, с решительным бородатым лицом.
— Жалко, а как же, — ответила запоздало мать. — Но не каялась тогда и теперь не спокаюсь. Враз образумился.
— Ты это о чем? — насторожился отец, и глаза его под редкими бровями поколючились.
— Наукой делюсь. Как из тебя малолетство выбивала да к дому приучала.
— Похвально! Но Вера тебе не Салтычиха. Не прогнала бы ты Ивана, жил бы до сего дня.
— Ах так, значит, я во всем виноватая?
— Да оставьте вы, старого не вернешь, — остановила Вера.
И подумала нетерпеливо: «А ведь папа прав. С той поры и покатился Ваня вниз… Но я-то хороша, оставила тогда родного мужика…»
Мать встала, отправилась на кухню. Двигалась она шустро, и не подумаешь, что шестьдесят годиков уже, и, полная вот, а такая легкая на ногу. Отец пожаловался:
— Грусть в магазине, Вер: в один год будто корова все языком слизнула. Почто бы это?
— Мало выдаем, — сказала дочь. — Больше, чем выдаем, взять-то неоткуда.
— Подумываем со старухой в зиму боровка пустить.
— В самый раз.
— Как Иван? Не образумился?
— Нет.
— Такие чем дальше, тем лютее делаются.
— Он, пап, работает. В чести.
— Ну, это одно с другим не уживается. Скоро все придет к одному знаменателю. Так что ты надумала?
— Ребят заберу. А то и вам трудно, а я так просто не могу без них.
— Нам-то как раз в радость, Вера.
— Когда-то все одно надо. Вместе, семьей, как положено.
Отец промолчал, сглотнул. Потянул свое:
— Да, натворил он, твой Иван… Лихоманка его возьми. Учишь ли хоть его? С одного раза начинать надо. Проучить.
— Чтобы добром на добро отвечал, этого хочу.
— Ох, милая! Вся в меня. Но моя Феклинья — вождь и учитель, а то я пропал бы со своей добротой. Ты еще мала была, когда с войной пошабашили. Ну, я как раз из госпиталя костыляю. И девушка со мной, сопровождение. Санитарка, Лена. Понимаешь, она своими руками меня подняла. Ночи не отходила от кровати. А у меня заражение пошло — и самое малое, что сияло впереди, это без ног остаться. А она кормила-поила меня, а толк какой, ежели охоты нет ни к чему — умирал заживо. Насильно кормила! И кровь мне свою отдала. Не какую-нибудь там консервированную, а горячую. Подумай, как я мог ее отблагодарить? Решил: домой увезу, удочерю… Сирота она круглая.
— Правильно все. Я тебя одобряю.
— Ну а дальше-то никто не знает, что было. Моя-то Феклинья собралась однажды поутру и утекла с подворья. Остался я один с дочками, да еще Ленка. Ну, ей тогда уже девятнадцатый шел. Но какая она еще хозяйка?