— Отпусти, что ли, руку? Совсем вырвешь… — Сын стоял перед крыльцом, не ступая на него, пока мать не отпустила руку. Через сенцы прошли в избу, сын бросился к деду, сидящему у стола. Дед взял у него портфель, поставил рядом с собой на стул, посетовал, что ручка уже порвалась, а новый…
— Фуражку опять посеял? Так вот и станешь бегать туда-обратно?
Внук терся о его колени, мялся.
— Ну, где фуражка? — нестрого, но неуступчиво потребовал дед.
— На крыше…
— На крыше? Да что за игра у вас такая? Хулиган на хулигане.
— Сам отдал. На спор. Кто собьет с крыши.
— Кто собьет? Чем?
— Забросят и камнем. Ну вот… А моя застряла.
— Так от нее, поди, лохмотья одни остались?
Внук промолчал, а дед поохал-поохал — никуда не денешься, надо идти спасать. Вдруг завтра задождит, куда с непокрытой головушкой? Поднялся, огорченный:
— Пошли. На какой крыше-то?
Скоро они вернулись. Дед доложил: головной убор, вот он, достали шестом. Даже доволен, кажется: до зимы недалече, выдюжит. Вот только почистим. А пока они ходили, Вера с матерью снова и снова перебирали то, что тревожило ту и другую. Вера твердила одно: увозить надо ребят, чем скорее, тем лучше. С Роди тут спроса никакого, что из него выйдет? А бабушка свое: при отце-пьянице разве содержат ребенка? С ума сведет, дураком сделает.
— Да он и так уж дурачок, — нечаянно вырвалось у Веры.
— Ах вон оно что! Такая твоя благодарность? Спасибочко тебе, доченька, наикрасшее спасибо!
— Мам, ну прости, мам. Вот, право, язык и в самом деле враг. Я ж не хотела обидеть.
— Знаю, знаю, чего извиняться. Все вы нонешние, такие. Не одна ты.
— Мама! — Вера заплакала. — В таком случае подскажи, что делать-то мне? Имя-то свое как мне сберечь? И с детьми-то как? Не оспаривай меня, я — мать.
— Припоздала признаться. Дети вон уж выросли.
— Куда ж мне деться?
— Спроси ребят, что они скажут, так и делай. Они все понимают. А если хочешь знать мое окончательное слово: брось ты своего пьянчужку. Приезжай сюда. Вместе воспитаем детей.
— Нет, мам, я тебя однажды послушалась. К чему это привело, сама знаешь.
— Вот как…
Тут и пришли мужчины. Вера, схватив фуражку сына, охлопала ее ладошкой, огладила… Не успела с конфузом разделаться, как пришла Дашутка. Она выросла, округлилась. В прическе лента. Плащик красивый, коричневый, по фигурке. Ну, конечно же, дочь бросилась на шею матери, так обвила, что та охнула.
— Смотри, силачка! В спортзале все? Снаряды разные. Упадешь еще.
— Да ты что, мама! На районные соревнования поеду. Отбор выдержала.
— Хвалю, дочка. А растешь-то куда? Мать с тобой рядом — недоросток.
— Я что. Ты посмотри, какие у нас, в восьмом, есть дылды. Куда мне!..
Мать и дочь легли спать вместе, в горнице, в одной постели. Они и раньше, бывало, спали так, прижавшись друг к другу. Дочь любила это и переживала сейчас радость, как в детстве, когда ей вдруг перепадала необычная ласка. Спать вместе с матерью — это уже был какой-то другой мир.
— Мам, от тебя пахнет чем-то. Ты не знаешь? Горько так, резко.
— Силосом, чем. От него не отмоешься. Но я уж не чую.
— А я думала, коровами.
— Что ты! От коров хорошо пахнет, ежели они в чистоте. Молоком.
— Духи у тебя есть?
— Коровы не любят, дичают.
— Мам, а ты счастлива? От жизни и от работы?
— От жизни — нет. Знаешь ведь, каков твой отец. С годами, как я надеялась, опомнится, а он? Горечи много на душе. Унижение хуже смерти.
— Так сделай чего-нибудь…
— А что сделаешь?
— Что он для тебя? Опора? Любовь?
— Опора — нет. Любовь? — Она помолчала. — Любовь еще не прошла. А может, жалость. Только она, змея…
— Жалость… Из-за жалости-то…
— А что поделаешь? У каждой бабы есть своя слабинка.
— Какая?
— Рано тебе знать.
— А что рано? Вон у Наташи Олениной (помнишь ее?) мальчик есть, жених. Они любятся. Поженятся, как будет восемнадцать.
— Смешные, — сказала мать и подумала: «Рано они нынче все знают. Хуже или лучше? — И ответила сама себе: — Хуже, понятно, хуже. Никаких нежданностей, никаких открытий, волнений». И досказала вслух: — Ой, сколько еще всего будет у Наташи! Сколько раз еще рассохнется да вновь образуется! Не сочтешь! Они еще сами не знают себя. У меня вон сколько женихов было. Всем отказала, сама не знаю почему. А вот за Ивана, отца твоего, уцепилась. Спроси, чем пришелся, не скажу.
Дочь молчала. За стеной закричали полуночные петухи. Дашутка дослушала, вздохнула: