День был пасмурный. Темнели мокрыми стенами деревянные дома. Отвесно падали с тополей тяжелые размокшие коричневые листья, терялись, смешиваясь с грязью. Зябко от промозглого ветра. Вера, маленькая и аккуратная, в оранжевой куртке, туго затянутой поясом, в красном берете с черной отделкой, посадила сына на переднее место и сама села рядом. Дед все тыкался в дверь с рюкзаком, удилище каждый раз за кого-нибудь да цеплялось, и он отходил, пропускал людей. Потом начинал сызнова, пока не прошел и не забросил рюкзак на полку. Вера видела, как он волнуется, как растерян и суетлив, и знала, что он долго не смирится с разлукой. И ей было жаль отца, но сделать она уже ничего не могла. Волновалась она не меньше его, ее белое милое личико взялось красными пятнами, зеленовато-серые глаза блестели влагой. В ушах еще звучали слова, сказанные на прощанье матерью: «Гони его из дому, как бешеную собаку. Поганец, доведет всех…» Других слов у нее для Ивана не нашлось, Вера привезет их вместо привета. Но зла на мать она не увозила. Мать была по-своему права — Вере всегда не хватало твердости характера, и вся сила ее была в тихости, доброжелательности, ласке. Иван же чем они больше жили вместе, тем все меньше нуждался в этом. А детей с ней не было. Тогда кому же было отдавать все, чем полнилась душа? Коровам? Смешно! А что в том смешного?
— Ну, ты пиши. К телефону зови, коль писать не будет часу, — говорил отец, стоя на вздрагивающей подножке автобуса — мотор уже работал. Рот отца двигался в сивой смятой бороде, лицо морщилось, но он бодрился и слезам воли не дал.
— А вы приезжайте. С мамой. У нас хорошо. — И она тут же подумала с горечью: не приедут. Из-за Ивана. Что же он, прокаженный какой? После дней, прожитых вдали от мужа, ослабли тягостные картины его пьянства, горечь его постоянной мелкой лжи, ее унижений. Вера скучала по нему и думала, что вот приедет и они начнут с Иваном новую жизнь.
И вот она с сыном в вагоне поезда. Родя все понимал, как взрослый. Он знал, очевидно, от стариков, что отец его пьет, и, успокаивая мать, говорил: «А я приеду, и он не будет. Это он один пьет». На вопрос матери, почему он так легко согласился поехать, а вот Дашка не согласилась, Родя кратко ответил: «Так хочу. — Но, подумав, добавил: — С дедушкой-бабушкой живут у кого родители разведенные, а то совсем потерялись. А вы у нас есть…»
«Ну а Даша, что, она этого не понимает?» — «А-а, — махнул он рукой. — Девчонки что, они не скучают». — «Не скучают? По ком?» — «По папам. Всю дорогу они с женщинами, им что… А мне надоело. Хочу к папе».
Мать смотрела на него удивленными, расширенными глазами, дивясь, откуда все это у мальчишки?
Родя завел знакомство с мальчиками и девочками из соседнего купе, ехавшими на спортивные соревнования. Они были одинаково одеты — в ковбойки и джинсы. Мальчики — те еще ничего, а девчонки играли в куклы и не понравились Роде. Правда, он погордился перед ними сестрой-спортсменкой, но сам не почувствовал настоящего интереса к ним.
— Я буду трактористом, — говорил он, когда ребята допытывались о его мечте. — Буду на «Кировце». Он такой, с дом. — И мальчик рассказывал об отце, какой он у него умелец. В его сознании жил отец силач, запросто управляющий богатырскими машинами. Родя помнил, как после метелей ребята не могли добраться до школы, а сельчане до железной дороги, — так и сидели по домам. Но вот его отец являлся на бульдозере и расчищал дорогу. Такие горы снега наворочает, что ребята бегали между ними, будто по горным ущельям. А возле школы он делал широкую площадку, где можно было порезвиться. К вечеру приходил первый автобус с железнодорожной станции. С самой весны и до снега отец безвыездно в поле, на своем тракторе. Родя видал, как пригорки зеленели пшеницей, ячменем, подсолнухом. Подсолнухи, зацветая, золотились, а пшеница белела…
Вернулся Родя в свое купе, и они с матерью уснули на нижних полках под стук колес и свист мокрого ветра за тонкой вагонной стенкой. Снился Вере свой дом и своя ферма. Корова-рекордистка хрумкала над ее ухом сухим сеном, и почему-то сено это скрежетало на зубах, как битое стекло, и от этого звука Веру обдавало холодом ужаса: что, что они делают? Такую животину загубят… А ее товарки ходят вокруг, ничего не примечают и знай хохочут, полыхая красными, густо подведенными губами. Эти губы особенно сильно возмутили Веру. Она силилась накричать на них, но ее рот был омертвелым, не двигался, и, вся вздыбленная этим невысказанным протестом, она вскочила, села на полке и проснулась.