В коридоре слышались шаги, голоса, глухо бубнили чемоданы, натыкаясь на стены. За окном замедленно проплывали огни, Вера пробовала еще уснуть, но сон мешался. В полудреме метались картины странно взболтанной ее жизни.
— Ты что это одна? Без провожатого? Такие в одиночку не ходят…
— Это почему же?
— А у всех, которые красавицы, ухажеры непременно. Девчонке стыдно, если одна, завтра засмеют.
— Вот и проводи…
Иван тряхнул запертую на ремешки гармонь, переметнул ее на левую руку, правой, освободившейся, взял девушку за локоть.
— Можно и без этого, — сказала она и отстранилась.
Так они когда-то познакомились с Иваном.
— Мы второй сорт человеков, да? Ты так считаешь? — бледное лицо Кошкаря мелькает, расплываясь, в ее летучем сне-воспоминании.
И на смену ему опять «лицо»… коровы-рекордистки, огромные глаза ее, до боли умные и страдальческие. «Отдает столько молока, а в глазах радости нет…» — думает Вера и на миг просыпается. Стучат колеса, на окно наплывает и уносится свет, наплывает не сразу, вначале бликом на раме, отблеском на стекле, а потом комком брошенного снега пролетает мимо, мгновенно погаснув.
«Наша воля и право: выдвигаем доярку Венцову, а по-нашему Веру, в депутаты», — голос Бахтина поднимается до петушиного вскрика. Вот он захлопал вдруг выросшими крыльями. Она едва сдерживается, чтобы не засмеяться во все горло. Но не удержалась, захохотала. Странно, что она слышала свой хохот как бы со стороны и не заметила, когда он превратился в грохот тракторного мотора. Она оглянулась и увидела, как, блестя фарами, на нее идет трактор, высоко в кабине сидит Иван. Квадратный рот его разъят, видно, он тоже хохочет. Она бежит, бежит тяжело, едва передвигая чугунные ноги. Земля дрожит под ней. Струя горячего воздуха от трактора обжигает ее затылок. Она оглядывается — трактор не отстает, но грохот его вдруг снова перерастает в хохот Ивана. Вместо лица у него рот, разодранный хохотом.
Вот и знакомая горка. Ей легче с нее сбежать. «Это где же?» — думает она и вспоминает: на речке Беспуте. Под горкой болото. По веснам река заливает его. Вода там черная, густая… Речка Беспута…
Добежать бы, добежать… Только бы добежать… Вот оно, вот болото!
Трактор догоняет ее…
Она проснулась и не сразу обрадовалась, что все это дурной сон, а не явь. «Хохот не к добру, к слезам», — подумала она, вспоминая, как ее мать «раскрывала» любой сон. Вера не придавала им значения, разве что в юности, когда сон мог что-то сказать о скрытых ото всех чувствах к парню, задевшему ее сердечко. Но не страшный Иванов трактор был обиднее всех снов. «Почему же Василий Спиридонович приснился так, нехорошо? — недоумевала Вера. — Всегда добра хочет… И глядит так, будто спрашивает о чем… И всегда при нем волнение… А тут вот…»
— Веселая ты. Всю ночь хохотала, — сказал сосед с верхней полки.
— Ой, как мне неловко! Вы уж не сердитесь. Получилось-то как… А правда, что смех не к добру?
— Пустяки! — пробасил он. — Веселье — оно всегда от полноты душевной.
«А может, и так», — повеселела она. А когда умылась да в окно поглядела — утро солнечное, отава на лугах чисто серебрилась от инея, — ей и на самом деле стало вдруг хорошо. «Верить бабьим сказкам? Да что ты, что?» — укорила она себя.
Они уже подъезжали к новым своим родным местам. Родя стоял у окна в коридоре, расплющив нос о стекло, и все спрашивал, спрашивал: «А это что, завод? А это какой город? А озеро как море — ух!» Мать и сама не знала — много ли приходится ей тут ездить, но спасал один пассажир, с верхней полки, он все знал и обо всем рассказывал интересно. Мальчику все нравилось, а мать радовалась.
Поздним утром они сели в автобус. До деревни Холоды оставалось три километра.
— Ты не смотри, что зовется Холоды. А так место высокое, сухое, а красота какая. И весь день солнышко. Теплое место, Родя. Поживешь и поверишь мне, — говорила мать, все больше волнуясь по мере того, как автобус набирал скорость. Он то поднимался на высокий перевал — и глазам открывались небольшие поля межлесных клиньев, — то летел вниз, в пойму петляющей речушки, отмеченной на лугах зарослями ольшаника. И это повторялось раз за разом, точно игра, придуманная самой природой.
— Родя, видишь вон… Ну, гляди в оба. Дома по склону. Это Холоды. Наш дом, он за деревьями. А башню видишь на горе? Это водонапорная. Гляди, гляди: возле леса такие длинные строения. Ферма… Моя… Сейчас спустимся вниз и повернем к ней… Видишь, как у нас светло.