— Ну, что ты, Иван, еще годишь? — взъерошился Степан.
— Жду.
— Чего, кого?
— Себя.
— Себя?
— Ну да. Не пришел я еще.
«И что он мелет такое, — думает Степан. — Придется в следующем году взять у Кравчукова технику и людей в бригаду. Далеко от поля главный инженер».
«А что он может понять? — думает Иван. — Он человек с вечным жерновом на плечах…»
И тут Иван оглянулся на поле. Выглянувшее солнце осветило его.
— Какое светлое! — восхитился Иван. Его будто кто толкнул к трактору. — Отойди, будь ладный, Степан. Эх, друг ты мой сердечный, хочу узнать, в чем твоя радость на свете. — Он дернул пускач, тот будто с испугу сыпанул скороговоркой.
— В чем? Вот в этом светлом… — услышал он сквозь автоматную стрельбу пускача.
— А я думал, ты мозги свихнул от разных подсчетов. А ты ро-ман-тик…
— Романтик, Иван. А ты до вечера тут все сотвори, что намечено. Слышишь?
Иван влез в кабину. Мотнув головой, тронул с места трактор. Широкие навесные грабли с остряками железных зубьев легко, как пушинки, охватывали копешки овсянки, грудили их, собирая в вал. Иван толкал и толкал его вперед, нагребая большую копну. Вал двигался, жил, дышал, как морская волна, золотился на солнце, угрожая захлестнуть машину. Иван заходил с другого бока и снова бросал трактор на вал, грозя ему широкой многозубой рогатиной. Это походило на игру и увлекло Ивана. Он нагреб к дороге уже порядочно овсянки, когда на поле пришел «Беларусь» со стогометателем и принялся копнить солому. Ивану кто-то махнул рукой оттуда, и, увидев знакомую шляпу, он опознал Захара Портнова.
Ночью капитан Прохоров, направляясь в деревню Старые Щи к деду, наткнулся на гусеничный трактор в кювете. Пугающие своей громоздкостью и фантастическими зубьями железные грабли щетинились на обочине. В кабине преспокойно спали Иван Венцов и Захар Портнов. Капитан вызвал дежурную машину и отправил пьяных дружков в отделение на ночевку. Завтра выяснит, почему угнан трактор с совхозного машинного двора и как он следовал с навесным орудием в рабочем состоянии. Странно, что об этом диковинном происшествии никто ему не доложил.
Едва капитан утром вошел в свой кабинет, еще не успел справиться о задержанных вчера Венцове и Портнове, как позвонил Бахтин.
— Арсений, — сказал Бахтин, поздоровавшись, — у нас ЧП. Угнали трактор. Я уже ездил к Венцову, дом на замке. Жена у него в отъезде, а он вчера подбирал солому. Дома не ночевал. Тебе ничего не известно?
— Известно, — сказал Прохоров и замолчал, думая, как ему теперь быть с задержанными, может, зря их притащил сюда? Проспались бы, и дело с концом. А теперь вот объясняйся. И он сказал, что Венцов с Портновым в вытрезвителе.
— Сидят? У тебя? Ох-хо-хо! И что ты с ними намерен делать? — одним махом выпалил Бахтин. Но волновало его другое, и он, не дожидаясь ответа о судьбе своих рабочих, сразу высказал то, что его в эту минуту больше всего волновало: — Овсянка, Арсений! Не овсянка — клад! На всю зиму… Припеваючи можно жить.
— Я рад, Василий Спиридонович.
— Так ведь еще к рукам ее прибрать надо.
— Чем милиция может помочь? — спросил Прохоров. Хотя и знал, о чем пойдет разговор, но что-то еще тянул. По правде сказать, ему не хотелось, чтобы все свелось к банальному: отпусти, чего им болтаться, когда работы невпроворот? А погода что, ждать будет? Все это и без Бахтина знал капитан. Но он верил, что Бахтина взволнует что-то более глубокое, более важное, чем овсянка. Но овсянка была ему сейчас дороже всего, и он сказал именно то, что и предполагал Прохоров.