— Ты войди в мое положение, Арсений. Венцов закреплен за подрядной бригадой. Первой! Она — пример. Мы не можем ее уронить. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Прохоров. Он и на самом деле все понимал. Он даже колебнулся вдруг: «А что, если?.. Черт с ними, пусть проваливают». Но, может быть чуть-чуть жалея Бахтина, все же сказал:
— Приезжайте.
— Да когда мне, друг мой! — За Бахтиным водилось такое: когда в лоб не выгорало, он искал другой путь. Тут вот сразу напомнил, что со старшим Прохоровым они росли и дружили, а молодой, значит, тоже кем-то ему приходится. Но напоминание об отце в этой ситуации капитану не понравилось, и он, уже не колеблясь, все поставил на место, сказав, что выпустить рабочих не может, пока не разберется с угоном трактора. Бахтин бросил трубку, и его «уазик» скоро затарахтел под окнами отделения милиции. Вот он и сам уже бежал по коридору, гулко топая.
— Без ножа, без ножа… Арсений…
Прохоров поглядел на мясистое лицо Бахтина, на струйки пота, бегущие через лоб, — встревожен уже с утра, и так на целый день. Суета! Но жалости к нему в эту минуту не было. Бахтин разрушал то доверие, которое выработалось у Прохорова к нему с давних пор, и оно было не только мерой их отношения, но памятью об отце и верностью ему, мертвому. Он насупился. Худое смуглое лицо его замкнулось, ожесточилось. Черные усы пошевеливались недовольно. И он сказал, трудно сдерживаясь:
— Василий Спиридонович, чему вы с отцом меня учили?
— Гуманности учили! — вскрикнул Бахтин. — Любви к человеку учили. Эта наука всепобеждающа.
— Верно. Но еще чему вы учили? Забыли? Беспощадности к врагам.
— Уж не Венцов ли твой враг или этот Профессор? А, Арсений Петрович?
— Лично — нет. Пьянство — враг. Распущенность, которую она ведет за ручку, — враг. Жизнь на дармовщину — враг. А из этого я вывел самого главного врага — погоню за ветром.
— Слушай, Арсений, мне не до философии. Понимаешь ты — корма, корма, корма спасать! И что ты мне о ветре, о погоне…
— А погоня за ветром — это борьба со следствием, но не с причинами. Вот чему вы меня научили — вы и отец. Бороться с причинами прежде всего. Сколько вокруг вашего совхоза, Василий Спиридонович, дармоедов кормится? Вы каждый год выпрашиваете штаты, а людей у вас за глаза. Если бы все работали, сокращать бы еще пришлось. А сколько сходит с трудовой дороги?
— Ну, какое это твое милицейское дело? — окончательно разгорячась, вскрикнул Бахтин. — Мы-то по молоку, по мясу, а у тебя…
— Вот-вот…
— Что вот-вот? Ты Венцова не оскорбляй. Выпусти его. Он — работник. Его споили, да он же и виноват.
— Экий он дите малое — споили! Дайте два часа — разберусь. Их надо наказать хотя бы за угон машины. Самое малое — товарищеский суд. И принудительное лечение.
— Да ты что, Арсений Петрович!
Капитан промолчал, задумался. Покачал головой, сказал:
— Вот до чего можно дойти. Вы крутитесь, крутитесь вокруг Венцова, а он и в ус не дует. Да и не знает, что о нем у вас голова болит. Пусть она первым делом болит у него. А получается, что он ни перед кем не виноват. И ответственности у него ни перед кем. Даже перед собой. Разбаловали вы народ. До общественного порядка вам и дела нет.
— А это уж ваша забота, ваша. У меня и без того…
Капитану надоело препирательство, и он не удержался, выговорил:
— Что такое «общественный порядок»? Прежде всего работа. Ну, что вам объяснять? Неловко мне от этого разговора…
— Значит, не выпустишь?
— Нет, Василий Спиридонович. Разберусь, тогда.
— Перед детьми, женой не срамил бы Венцова.
— Сам он себя срамит.
Прохорову пришлось выпустить задержанных — позвонил начальник районного отдела УВД. Значит, Бахтин уже побывал у него. «Твоя милиция может быть доброй хотя бы раз в году?» — спросил язвительно майор и повесил трубку.
После ночной обильной росы обовьюжела овсянка, и Бахтин, уезжая в Энергоград, видел, как метался по полю, гоняясь за копешками, трактор Ивана, собирая их в неровный золотистый вал. Поодаль от высокого и длинного омета, задрав в небо стогометатель, стоял «Беларусь», готовясь начать новый стог. И оттого, что трактор уже работал, злости на Венцова у директора не было.
Сегодня исполком райсовета обсудит и, если найдет возможным, утвердит генеральный план застройки центра совхоза «Талый Ключ». Еще неделю назад Вавилкин позвонил Бахтину и предупредил, что не райкому, а райсовету сподручнее это дело. «А на бюро райкома партии мы вас послушаем по другому вопросу», — пообещал секретарь. «Ну, это когда еще! — успокоил себя директор. — А сейчас — вперед!» Ему уже виделось свое село Талый Ключ, обновленное и красивое, как и большие деревни, которым еще жить да жить. Он не переставал верить, что придет на землю новый крестьянин, как ты его ни назови, и земля не останется сиротой. Люди сами, без понуканий, возьмутся за работу, а главное, станут отвечать за землю-матушку. А какая теперь будет у директора забота? Дать условия для их труда и для жизни. Значит, человек выходит на первый план, и не только как работник, но и сам по себе, как самоценная личность. Так? А проверка труда, его качества? Но это же возьмут на свои плечи бригадники! Значит, для тебя, Васек, наступят райские дни? Нет, дружище, не обольщайся! Тебе останется самое трудное — увидеть в каждом, кто есть кто. Обнаружить личность, ох-хо-хо! Да сгожусь ли я для этого, работник старых привычек и закваски?