Там, где были ее колени, в мелкой красноватой гальке остались две продолговатые ямки. Рука ее легла на мое плечо. Гранат полыхнул зеленым огнем и оказался на ее безымянном пальце.
- Странно, что я не носила его на руке все эти дни, правда? - Она наклонилась, словно хотела что-то добавить, но передумала.
- На самом деле все не так уж и странно, - сказал я. - И ты это знаешь. Там, в роще, человек сорвался в пропасть. И если бы этот человек был не я, его ждал бы иной исход...
- Нет! - воскликнула негромко Женя.
В ее светлых глазах я уловил испуг, который, казалось, мешал ей говорить. Замешательство длилось минуту, но этого было бы достаточно, чтобы она нашла ответ, если подозрения не обманывали меня. Она не нашла ответа.
- Ладно. Теперь о той троице на танцах... - сказал я.
- Я их не знаю.
- Значит, кроме вас, здесь, на Земле, есть другие?
Женя внимательно посмотрела мне в глаза, и я, как ни странно, уловил в ее взгляде растерянность.
- Мы догадывались о других, но я знаю о них не больше твоего. Наша женщина из камеры хранения пыталась защитить тебя от этих других. Она уверяет, что угроза была вполне реальной... хотя и она ни в чем не уверена.
- Женщина из той самой камеры хранения... которую ты закрыла во избежание огласки...
Это было невероятно. Мы дошли в этом прощальном разговоре до той точки, когда оказалось, что мои догадки не менее достоверны, чем знания инопланетянки.
- Понимаю, вы у нас недавно, - сказал я. - Не освоились здесь и многого не замечаете. Первый этап: собирательство на чужой планете...
- Это наша планета, - негромко произнесла Женя. - Ваша и наша.
- Ну, положим, это преувеличение.
- Так говорят наши легенды. Возьми это на память. - Она бросила к моим коленям какую-то безделушку и добавила: - Это микрокопия. Легенды пришли к нам от дедов, а тем от прадедов много-много поколений назад. Мы не утратили секрет древнего письма. И у тебя тоже есть права на наше прошлое.
- Ну да, мой отец... сестра...
- Мне пора!
- Назови свое настоящее имя, - попросил я.
- Велия. Велия, дочь Павы.
- Имя моего отца...
- Волний, сын Спурины.
...Я смотрел ей вслед, пока глазам не стало больно от ослепительного солнца.
______________________________________________________
Ч а с т ь в т о р а я. СТАРЫЕ ГОРОДА
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Над рабочим столом Николая Николаевича Чирова подвешены на кронштейнах восемь светильников и ламп разного цвета, в том числе ультрафиолетового. А на полках разместилась коллекция барельефов, статуэток, скульптур, тессер, глиняных табличек, керамических и стеатитовых печатей, собранных со всего света. Это копии. По фотографиям, главным образом собственным, мой бывший научный руководитель воссоздает маленькие и большие реликвии. Я видел его за гончарным кругом, когда в свободное время он колдовал у почти готовой амфоры; у верстака, где он вытачивал из кости или камня подвески, печати, бусины, мелкие украшения, процарапывая потом резцом буква за буквой карийские, греческие, санскритские надписи.
- Строго говоря, это подделки, - бросил он однажды мимоходом, показывая мне несколько новых вещиц, пополнивших фонд. - Но подделки эти лучше оригиналов, нагляднее, а главное, доступнее. В некотором роде они типичнее.
Мне не надо было разъяснять это. Он не только археолог, но и специалист по мертвым языкам. Выражение это, конечно, неудачное. Что такое мертвый язык? Это язык, который, перестав изменяться, обрел бессмертие.
- Присматривайтесь к начертанию букв, - говорил он, включая один из светильников. - По нему можно угадать даже характер мастера. Сомневаетесь? Вглядитесь в это бронзовое зеркало. Здесь изображены три бога и трое смертных. Надпись на языке пеласгов, но кое-какие усовершенствования в начертании отдельных значков не ускользнут от внимательного глаза. Видите? Вот здесь и здесь... А это значит, что зеркало делал раб и внес в него детали, свойственные художникам и мастерам его далекой родины. Один из богов необыкновенно живописен, курчав и похож на заморского гостя, прибывшего для торга.
И вот теперь на рабочем столе Николая Николаевича - семь керамических пластинок, подарок Жени, точнее, Велии. Рядом - пластиковый футляр, в котором они покоились.
Не будь Чиров моим научным руководителем и старшим товарищем, которому я многим обязан, я описал бы не без прикрас, как полезли его брови вверх, как он крякал и хмыкал, будучи не в состоянии сохранить спокойствие, как подозрительно косился на меня, прикидывая, наверное, какая муха меня укусила и как ему повести себя. Да, было отчего прийти в замешательство, ведь еще там, на черноморском берегу, я узнал на табличках этрусские буквы. А этруски перестали существовать еще до начала новой эры, оставив памятники культуры и нерасшифрованные короткие тексты своим наследникам - римлянам.
- Где вы достали это? - спрашивает Чиров.
- Нашел, - говорю я и про себя бормочу что-то о спасительной лжи.
- Что вы там бормочете? - спрашивает он.
- Так... я не понял ни строчки, хотя умею читать отдельные слова.
- Вы догадались, наверное, - он повернулся ко мне, - что это самый большой по объему этрусский текст, на который никто не мог и рассчитывать до вашей находки?
- Да, потому и пришел к вам.
- И это подделка, - добавил он. - Я говорю не о футляре, а о самих табличках.
- Конечно, - сказал я, невольно обводя взглядом его коллекцию. - Это подделка. А может быть, копия.
- Знаете что? - Он аккуратно собрал таблички в футляр и внимательно заглянул мне в глаза. - Я не буду заниматься всем этим, пока вы не расскажете мне, как они попали к вам в руки.
- Хорошо, - пробормотал я. - Запаситесь терпением.
И я вкратце поведал ему историю моего знакомства с Женей-Велией, умолчав, разумеется, о том, что она инопланетянка, поскольку говорить об этом с профессором Чировым не имело смысла. К тому же открывать ему тайну - мою и Женину - я не имел права. Кажется, я все же упомянул ее настоящее имя.
- Но Велия - этрусское имя! - воскликнул Чиров. - Как вы это объясните?
- Никак. Я догадывался об этом. Объяснить же этого не могу.
- Ладно. Займемся табличками...
Чирова сразило ее имя. По улыбке его можно было догадаться, что он думает обо мне как специалисте. Сам же факт розыгрыша, на который я поддался, его заинтересовал.
Чиров глубоко задумался. Медленно водя указательным пальцем по переносице, он что-то бормотал или даже напевал. Мне казалось, что он впал в оцепенение: так вдруг застыло его лицо. Его густые, светлые, седеющие волосы упали на лоб, закрыли карие глаза, он отвел их пятерней и держал ее на затылке, чтобы они не мешали ему изучать таблички. Другой рукой он легонько водил по столу, словно что-то искал, задел свою прокуренную трубку с двойным серебряным пояском и уронил ее на пол. Я поднял ее. Последовала неожиданность, к которой я должен был быть готов. Он заявил: