Скильвинг отвернулся.
— Я не стал бы уговаривать тебя и раньше, — сказал он отрывисто. Его голос, как никогда напоминавший карканье, прозвучал в темноте особенно зловеще. — В Орден все должны приходить добровольно, это наше основное правило. Я не Хейми, но сейчас я вижу совершенно ясно — на той дороге, что ты выбрала сейчас, тебя ждет большая опасность. Поэтому я предпочел бы, чтобы ты пошла со мной.
— Опасность? Какая?
— Ты думаешь, мы умеем настолько точно предсказывать судьбу? Может, ты хочешь, чтобы я сообщил тебе, чего именно стоит остерегаться? Опасность для жизни — вот все, что я могу сказать.
— Для моей жизни? — переспросила Женевьева, приподняв верхнюю губу.
Скильвинг кивнул и обернулся, настолько странно прозвучал ее голос. Он мог поклясться, что в нем звенела неподдельная радость.
Женевьева спокойно улыбнулась и снова опустилась на свой плащ, повернувшись на бок и закрывшись одной его половиной.
— Тогда все складывается как нельзя лучше, — ясно произнесла она, зевнув. — Более удачной развязки нельзя и пожелать.
На шестой вечер они были вынуждены остановиться у самой дороги. Это была уже не деревня, скорее небольшой поселок, в котором даже присутствовал выбор между двумя трактирами. Прежде чем вьехать туда, Ланграль долго хмурился, но наконец угрюмо кивнул в ответ на бесконечные взгляды Женевьевы, Берси и Люка.
— Хорошо, едем, — сказал он. — Попробуем заодно выяснить, где лучше пересекать границу.
Узнать это оказалось довольно просто — поселок, собственно, и вырос из простой деревни с помощью контрабанды. Немного сложнее было собрать нужную сумму — наконец Ланграль забрал кошелек у Берси и куда-то ушел вместе с Люком. Вернулись они довольные, Люк вообще открыто улыбался, после чего Женевьева и Берси невольно перевели дух и почувствовали, как медленно отступает сжимавшее их напряжение.
Это было рано, слишком рано — Женевьева это хорошо понимала, но ничего не могла с собой поделать. Легкая эйфория, в которую впали Берси с Люком, передалась и ей. Они были одни в маленьком зале трактира, стоящего у реки. Они быстро заказали все самое вкусное, что было в погребе, и сами расставили все на столе. Люк отыскал внизу за стойкой покрытую пылью, но вполне прилично звучавшую гитару и теперь развлекал их песнями на собственные стихи под язвительные комментарии Берси.
Ланграль за весь вечер произнес самое лучшее три или четыре слова. Он сидел, положив локти на стол и опустив голову, упорно ни на кого не глядя. Скильвинг тоже забился в угол, подтверждая свое обещание ни во что не вмешиваться.
— Зачем нам расставаться, графиня, о чем вы говорите? — восклицал Берси, размахивая вилкой. — Мы поселимся в Валлене где-нибудь рядом с вами, каждый вечер будем ходить на берег моря — это самое знаменитое место в Валлене, огромная набережная, куда приходят все корабли, где в маленьких кабачках веселятся все жители Валлены, где танцуют самые красивые девушки. Я был там всего один раз, графиня, но до сих пор помню, как там хорошо. Я буду счастлив показать вам там все уголки.
— Ты сначала туда доберись, — мрачно посоветовал Ланграль, не отрывая глаз от кружки.
Берси отмахнулся.
— Ты просто ревнуешь, граф, что не тебе пришло в голову ее туда пригласить.
— В самом деле, Бенджамен, — вмешался Люк, перебирая струны, — даже твоя угрюмая физиономия нам вечера не испортит, хоть ты и стараешься. Давайте я спою вам еще одну песню.
Он обвел всех вдохновенным взглядом поверх гитары и заголосил на высокой и тоскливой ноте::
Созидающий башню сорвется,
Будет страшен стремительный лет,
И на дне мирового колодца
Он безумье свое проклянет.
Разрушающий будет раздавлен,
Опрокинут обломками плит,
И всевидящим Богом оставлен,
Он о муке своей возопит.
Женевьева жадно смотрела на него, положив подбородок на сплетенные пальцы. Она уже неплохо знала слова многих стихов Люка, в том числе и этих. Ее губы зашевелились, и она поймала себя на том, что повторяет следом::
Не избегнешь ты доли кровавой,
Что живым предназначила твердь.
Но молчи — несравненное право
Самому выбирать себе смерть.
Совсем рядом она увидела темные глаза Ланграля, смотревшего на нее прямо, с каким-то до конца непонятным ей выражением.
— Люк, прекрати свою тягомотину, — не выдержал Берси, треснув кружкой по столу. — Просто неприлично петь о таких вещах!
— А о чем прилично? — обиженно спросил Люк. — Наверно, о голых женщинах, как ты предпочитаешь?