— Блистательная Рандалин сказала, — терпеливо сказал Жерар своим скрипучим голосом, — что сегодня вечером в главном театре Валлены состоится премьера пьесы господина Люка "Смерть в гареме". Она, то есть блистательная Рандалин, будет счастлива, если Великий Магистр сможет насладиться этим шедевром из ее личной ложи.
— Представляю, что ей пришлось пережить в магистрате, — пробормотал Гвендор.
— Не ходите, — почти умоляюще сказал я. — Это… слишком вызывающе. Весь город явится к театру, чтобы на вас посмотреть.
— Как здорово! — воскликнул Жерар, бросив вертеться в кресле. — Может, половина этих дураков передавит в толпе другую половину?
— Бэрд, — сказал Гвендор, и мы невольно опустили глаза — это был голос Великого Магистра, требущий беспрекословного подчинения, — достань все мои орденские знаки. Я так и не выучил, — здесь его губы дрогнули в прежней ухмылке, — сколько их должно быть, и как их носят.
Я понимал, что отговаривать Гвендора бесполезно, поэтому я просто ушел, поскольку в его присутствии ни о чем другом я говорить все равно не мог. Бродить по городу тоже было мало радости, и я тоскливо сидел на скамейке в маленьком садике рядом с домом Рандалин. Мысли, которые меня одолевали, были сплошь невеселые. Поэтому дружный смех, раздавшийся за деревьями, неожиданно привлек мое внимание — настолько сильным был контраст.
— Рэнди, ты же не сможешь дышать!
— Нечего переживать за чужое дыхание. Давай сильнее.
— А если треснет? Жалко, такое платье!
Я с удивлением узнал, помимо хрипловатого голоса Рандалин, который уже неплохо успел изучить, переливчатый тембр Мэй и низкий протяжный — Тарьи. Уже не испытывая стеснения от того, что постоянно иду по стопам Жерара, я осторожно раздвинул ветки куртины. Рандалин сидела на садовой скамейке спиной ко мне. Тарья затягивала на ней корсет, а руки Мэй порхали над ее головой, поправляя высокую прическу.
Наконец Тарья, поднатужившись, завязала последний шнурок и застегнула крючки. Рандалин поднялась со скамьи, слегка покачнувшись — видимо, с непривычки наступила на край платья.
— Ох, Рэнди… — Тарья всплеснула руками. — Ох.
Это действительно было "ох". Я сразу вспомнил, как меньше года назад, сидя напротив Рандалин в круаханском трактире, пытался представить ее в бальном платье и с фигурной прической. Но на такую Рандалин у меня не хватило бы воображения.
Платье было по последней валленской моде — с огромными шуршащими юбками, стянутой талией и кружевными рукавами, из бледно-розовой ткани, переливающейся оттенками пепельно-серого и бежевого. Плечи были открыты, и вырез корсажа только подчеркивал идеальную форму ее груди, невольно притягивая все взгляды. Прическа, сооруженная Мэй, была чуть растрепанной — несколько локонов выбивалось с обеих сторон, и открывала шею, показывая гордую посадку головы. Но больше всего поражало ее лицо — серые глаза светились, а на губах застыла полуулыбка, которая бывает у людей, глубоко погруженных внутрь себя.
— Это не я, — сказала Рандалин убежденно, посмотрев в зеркало, которое горделиво поднесла ей Мэй.
— Жаль только, что ты решила влюбиться в этого урода, — Мэй поджала губы, — лучше бы ты выбрала Джулиана. Вы так хорошо смотритесь вместе. Он такой красавчик.
— Может, мне лучше выбрать Мануэля? — фыркнула Рандалин, то отстраняя, то приближая зеркало, — он еще красивее.
— Ты ничего не понимаешь в мужчинах, — вмешалась Тарья. — Гвендор вовсе не урод. Он, конечно, покалеченный, но в нем что-то такое есть. Я бы, короче, не отказалась.
— Он теперь Великий Магистр, — возразила Мэй. — Им вообще не положено обращать много внимания на женщин.
— Будто Великие Магистры не люди.
— Нет, — убежденно возразила Мэй, — все, кто из ордена — не совсем люди.
— Я тоже из Ордена, — Рандалин опустила зеркало. — Получается, что я тоже не человек?
— Ну в общем, — протянула Мэй, внимательно оглдяывая ее с ног до головы, — не знаю… Не уверена. Но по крайней мере, сейчас ты наконец-то стала вполне похожа на человека.
Я мало что понимаю в театральном искусстве. Оно кажется мне слишком нарочитым. Герои на сцене всегда говорят и двигаются так, как не бывает в обычной жизни. Наверно, пьеса Люка была хорошей, по крайней мере, на публику она производила впечатление. Женщины в первых рядах открыто рыдали, вытирая лица кружевными платками. Но вместе с тем я отчетливо понимал, что главное представление, на которое все пришли посмотреть, разыгрывается не на сцене, а в правой парадной ложе, принадлежащей ордену Чаши. Даже Мануэль, чья ложа располагалась рядом, несколько раз заинтересованно взглянул в нашу сторону, хотя в основном не сводил огромных накрашенных глаз со сцены, где заламывал руки его Люк, рассказывая о своей великой и запретной любви. В конце первого акта герцог приподнялся и бросил на сцену огромную лиловую розу — знак вечной верности. Но даже на это публика отреагировала как-то вяло, ограничившись редким свистом и равнодушным шиканьем. То и дело сидящие внизу оборачивались и подолгу смотрели на нашу ложу, отвлекаясь от происходящего на сцене, и потом им приходилось толкать соседей в бок и требовать рассказов о том, что успело произойти.