И вот теперь я стал замечать у Гвендора явную склонность к алхимии.
— Вы обдумываете новую хронику, Торстейн? — отвлек меня Гвендор.
— Не совсем… а почему вы так решили?
— Вы непривычно задумчивы и даже забыли сказать свою обычную фразу: "Если вы не будете нормально спать и есть, у вас снова откроется лихорадка".
— У вас снова откроется лихорадка, — машинально повторил я. — Просто за последнее время вокруг меня слишком много тайн, которые тяжело разгадывать.
— Тайны — это замечательно, — заметил Гвендор, вставая и подходя к окну. — Они всегда оставляют надежду на лучшее, особенно когда не раскрываются до конца. Например, я последнее время только и занимаюсь вашими орденскими тайнами, и мне кажется это весьма увлекательным делом. Давайте попробуем рассмотреть вашу тайну, Торстейн, которую вы так старательно теребите в своем левом кармане.
С чувством легкой мстительности я вытащил из кармана записку Рандалин и протянул ее Гвендору, зная, что орденскую тайнопись он постичь еще не успел. Но меня до сих пор невольно коробило, когда он, пусть необычный, но все-таки не связанный с орденом человек, начинал хладнокровно рассуждать о его делах.
— Хм, — сказал на это Гвендор, внимательно повертев листок и поднеся его к пламени свечи. — Вот еще один пробел в моем образовании. Видимо, валорские воины — самые невежественные ребята в вашем ордене. Но писала явно женщина — это понятно по почерку. И записка вряд ли любовная, иначе вы не стали бы с такой легкостью отдавать мне ее в руки.
Я слегка покраснел.
— Простите, я не стал сразу вам рассказывать… Тогда, на корабле чашников, была женщина. Она назвалась Рандалин. Она дралась со всеми, как воин, и все чашники слушались ее беспрекословно. Она заставила Ронана поклясться своей душой, что наш орденский флот будет пропускать их корабли с миром на всем Внутреннем океане.
Гвендор поднял брови.
— И я пропустил это занимательное зрелище? Жалко, что мачта не стукнула меня по голове часом позже.
— А теперь она прислала мне две книги — очень редкие, и эту записку, — и я процитировал текст, благо за длинную дорогу от гавани к библиотеке успел запомнить его наизусть.
— И что вас так беспокоит, Торстейн? Что произвели неизгладимое впечатление на полководца вражеской армии?
— Я вообще ни на кого не собираюсь производить впечатление! — громко закричал я, — И меньше всего на нее, — прибавил я, немного успокоившись. — В ней есть что-то такое… пугающее. Может, кого-то из мужчин и могут привлечь женщины, для которых шпага — это продолжение руки, но меня увольте.
Гвендор опять полуобернулся к окну, так что мне была видна только невредимая сторона его лица, и меня поразило сочетание нежности, боли и тоски, отразившееся в его чертах.
— Напрасно, Торстейн, — сказал он тихо. — если бы вы только знали, как это может быть замечательно.
— Да если Скильвинг узнает, что она мной заинтересовалась, как вы утверждаете, он меня задушит на расстоянии. Я не знаю, какие у них отношения, но явно близкие.
— Скильвинг? — переспросил Гвендор, слегка нахмурившись. — Это Великий Магистр вашего враждебного Ордена?
— Он самый.
— И почему вы решили, что он в близких отношениях с этой Рандалин?
— Да я сам видел, как они обнимались на палубе.
— А как она выглядит?
Я слегка замялся, подбирая слова.
— Ну, она достаточно высокого роста. Такая… худенькой не назовешь, все на месте. Волосы острижены. Рыжие, — прибавил я, отчетливо вспомнив такой редкий оттенок золотой меди.
Гвендор совсем отвернулся к окну.
— И она приглашала вас заехать в Ташир? — голос его прозвучал совсем низко, почти сорвавшись на хрип.