— Замечательно, Бэрд, — сказал я, не выдержав. — Из тебя могла бы получится превосходная нянька, я не сомневаюсь. Но я не напрасно торчу здесь уже вторую неделю. У меня есть много вопросов, и я надеюсь получить на них ответы.
— Это ваше право, — спокойно отозвался человек на кровати.
Темные пятна с его лица почти сошли, и он, видимо, упросил Бэрда покороче подстричь ему волосы и бороду, потому что сейчас он уже был похож не на безумного узника, а на аристократа, оправляющегося от тяжелой болезни. Лицо сильно осунулось, глаза ввалились, но все-таки это лицо поражало правильностью черт и какой-то удивительной внутренней красотой, светившейся из огромных темных глаз. Голос его, почти такой же низкий как у Бэрда, но более глубокого тембра, прозвучал спокойно и уверенно. Я сел напротив него, внимательно вглядываясь в это лицо, напрасно пытаясь обнаружить в нем хотя бы следы страха или лжи. Я видел постоянно присутствующую боль, пережитый ужас, глубоко спрятанную, скрученную в узел тревогу, но внешне он оставался вполне невозмутимым.
— Я не стану вас долго мучить, — сказал я наконец, — но мне хотелось бы знать ваше имя.
Человек тихо усмехнулся уголками губ.
— В камере тридцать восемь у меня отобрали мое имя. В Рудрайге такой обычай — любой, кто попадает туда, теряет имя и прошлое, потому что они ему уже не пригодятся.
— Вы уже не в Рудрайге, — сказал я твердо.
— Если не будет другого выхода, я его скажу, — человек попытался пожать плечами, но только потревожил особенно глубокую рану на груди, — однако я предпочел бы обойтись без этого. В моем имени нет ничего дурного, но мне почему-то кажется, что оно уже не мое, и что я не должен его носить.
Глаза его смотрели прямо и ясно, исключая всякую мысль о безумии.
— Послушайте, — сказал я, — мы спасли вам жизнь и вправе рассчитывать взамен на какую-то откровенность. Подбирая вас на дороге, я дважды нарушил предписания своего Ордена. Надеюсь хотя бы, что вы скажете, за что очутились в Рудрайге.
Человек без имени молча смотрел на меня в упор, и я невольно покраснел и опустил глаза под этим темным взглядом. Казалось, из его глаз било холодное пламя.
— Сьер Адальстейн, — сказал он с легкой насмешкой, слегка приподнимая уголки губ, — вы вполне можете отвезти меня обратно и снова бросить на дороге, потому что я в любом случае не стою ваших усилий. Я не испытаю к вам по этому поводу ничего, кроме благодарности.
— Я не собираюсь вас бросать на дороге! — воскликнул я запальчиво.
— Тогда, наверно, не стоит попрекать меня моим спасением? Заметьте, я о нем вас не просил.
Я тяжело выдохнул сквозь зубы и стиснул руки под плащом, чтобы быть сдержаннее. Похоже, наша находка упорно не желала быть легкой.
— Тогда расскажите мне, что сочтете нужным, — сказал я.
Видимо, я нашел довольно верный тон, потому что незнакомец полузакрыл глаза и некоторое время собирался с мыслями.
— Какой сейчас год? — спросил он неожиданно.
— Две тысячи тридцать первый.
— Всего три года, — пробормотал он задумчиво, — мне казалось гораздо больше… Так что же вы так хотели у меня узнать, кроме моего имени? Зачем вы подобрали меня на дороге?
— Слово "милосердие" вам ни о чем не говорит?
— Я от него отвык за три года, — честно сказал незнакомец. — К тому же, разве воинам Ордена свойственно милосердие к обычным смертным?
Я еще раз выдохнул сквозь зубы. Хотя с другой стороны, непонятно, почему меня так задевали его слова?
— Я вижу, вы неплохо знакомы с обычаями воинов Ордена, — мрачно сказал я. — И с его тайным языком тоже.
Незнакомец некоторое время смотрел на меня сквозь полуопущенные ресницы, и я могу поклясться, что на его лице, неестественно бледном, все еще покрытом пятнами язвы, хоть и значительно посветлевшими, хранившем явный отпечаток недавней боли и страданий, проступает легкая ироническая улыбка.
— Вот что вас заинтересовало… — протянул он наконец, — но вы можете быть спокойны — это единственная фраза, которую я знаю. Но вы ведь подобрали меня на дороге, не имея представления о моих знаниях, разве нет?
— Может и так, — ответил я, тщетно стараясь попасть ему в тон.
— Зачем тогда вы нарушили свой устав?
— Послушайте, — сказал я, не выдержав, — или у меня помутилось в голове, или вы меня упрекаете в том, что мы вас спасли?
Отсвет улыбки медленно погас на бледном лице.
— Да, — тихо сказал он, — я знаю, что это черная неблагодарность, одинаково недопустимая как для воинов Ордена, так и для простых смертных. Но я предпочел бы сейчас лежать там, на дороге и ни о чем не думать.