Если я приму это предложение, не присоединишься ли ты к нам? Уверен, я смогу через Чарльза Эллиса убедить Ливерпуля назначить тебя на соответствующую должность. Допустим, на полгода. Ты уже знаешь принца Жуана и явно станешь persona grata в его семье. Так почему бы тебе не приехать и не помочь облегчить положение? Бери с собой жену — хоть я и никогда не встречался с ней, но весьма наслышан о её красоте и обаянии.
— Ну уж нет, — сказал Росс, когда Демельза бросила вопросительный взгляд на письмо. — Я не поеду ни с тобой, ни без тебя.
— Но Джордж Каннинг...
— Мой хороший друг. Но думаю, шесть лет назад сопроводив королевскую семью Португалии с флотом в Рио, я уже исполнил свой долг перед ней. У принца Жуана нет собственных суждений — или они меняются со скоростью ветра. А когда его мать доставили на корабль до Бразилии, пришлось буквально с ней драться.
— Почему? Она не хотела уезжать?
— Нет, она уже несколько лет как повредилась в рассудке. В тот день у неё просто случилось обострение.
— Почему так много королей и королев сходит с ума? — спросила Демельза. — Или сейчас просто какая-то эпидемия?
— Правильнее спросить, почему так много королей, которые рождены править, оказываются к этому неспособны?
Демельза вернула Россу письмо.
— Если он уедет, поддерживать твои проекты — реформы, помощь беднякам — станет некому...
— Нет-нет, есть и другие, куда более пылкие люди, чем Каннинг.
— И эти «другие» — члены правительства?
Росс погладил её по руке:
— Нет. Это люди, называющие себя радикалами. Мне во многом близки их цели, но я хотел бы достигнуть их не с помощью революции.
— И ты хочешь стать одним из них?
Он улыбнулся.
— Не думаю, что я вообще хочу кем-нибудь становиться. В любом случае, моя песенка уже почти спета...
— Ох, Росс, не валяй дурака! Ты здоров и в такой хорошей форме, так что в некотором смысле всё ещё молод!
— Прости, я имел в виду только парламентские дела. Я чуть не покинул Палату на последних выборах, а затем остался, чтобы увидеть конец войны. Оба Фалмута терпели мои эксцентричные выходки, но не стоит ожидать от них терпения, если я решусь высказать свои взгляды на голосовании. Мир обещал принести процветание, а вместо этого принёс многим в Англии бедность. Но теперь у правительства нет оправданий. Нельзя вечно подавлять недовольство.
— Виги думают так же?
— Разве что некоторые, — Росс положил письмо в карман и поднялся. — Ты сегодня виделась с Кэролайн?
— Нет, только вчера вечером. Дуайту лучше, но у него по-прежнему нет аппетита. Серьёзно, Росс...
— Да?
— В этом году ты выглядишь более довольным, чем обычно — уже достаточно долгое время. Кажется, почти с самого рождения Гарри. Конечно, ты два раза ездил в Лондон, но возвращался домой раньше.
— Я провёл мало времени в парламенте. В основном работал в комитете по горному делу, как ты знаешь.
— По крайней мере, ты не такой неугомонный. Как думаешь, это надолго?
Росс улыбнулся.
— А тебе бы этого хотелось?
— Ну разумеется. Меня бы это очень порадовало. Но то, о чём ты только что говорил... Думаешь, это начало чего-то нового?
Росс помедлил с ответом.
— Нет. Я не создан для политики, больших собраний и речей в пользу реформ. Если имеются в виду действия...
— Да, — вздохнула Демельза, — именно этого я и боюсь.
Он снова сжал её руку.
— Я постараюсь действовать в рамках закона.
— Кстати, — поинтересовалась Демельза, — те слова мистера Каннинга: «весьма наслышан о её красоте и очаровании» — это то, что принято называть лестью?
— Вовсе не обязательно.
— Тогда откуда он вообще мог быть «весьма наслышан»?
— Понятия не имею, — отозвался Росс.
В тот же день вернулся Валентин Уорлегган. Он задержался на несколько дней в Лондоне вместе с приятелем, и всё неудовольствие Джорджа из-за этой задержки испарилось, когда тот узнал, что у приятеля есть титул.
Джордж ничего не сказал, но на следующий день предложил Валентину зайти к нему перед ужином, чтобы попробовать недавно заказанное канарское. Валентин вошёл — худощавый, костлявый, одно колено слегка вывернуто внутрь, но при этом самоуверенный, красивый и язвительный.