— Уходи! — с трудом выдавил я из себя и отвернулся к окну.
Некоторое время она продолжала лежать на диване, уже не вздрагивая, притихнув и не шевелясь, словно мертвая. Потом с трудом села. Спутанные волосы упали ей на лицо, но она даже не убрала их. Я наблюдал за ней в отражении оконного стекла. Вот она неуверенно поднялась на ослабшие ноги, пошатнулась, едва не упав снова. Посмотрела на меня. Даже спиной я почувствовал этот взгляд, жегший меня раскаленным железом. Я весь напрягся, ожидая каких-то ее слов, но она громко всхлипнула, и неожиданно выбежала из комнаты.
Подавленный и совершенно разбитый, я продолжал стоять у окна, не решаясь обернуться, боясь снова встретить ее отчаянно-умоляющий взгляд. Не знаю, сколько это длилось: может быть минуту, а может быть час, — наверное, очень долго. С уходом Юли опустошенность души стала еще более тягостной. Пустой дом казался холодным и неуютным, хотя снаружи пекло солнце, и широкая полоса солнечного света все так же падала через распахнутую стеклянную дверь, играла бликами в полированной мебели. Бессильная апатия завладела мной, сковала волю и сознание. Я снова лег на диван, не раздеваясь, в томительном ожидании (чего я и сам не знал). Чувство неискупимой вины, — вины перед Юли, перед Стивом, перед ребятами, перед всем миром, — камнем лежало на сердце. Какое-то время я не менял позы. Перед глазами стояло искаженное страданием лицо моей любимой. Я гнал его от себя: эти молящие о пощаде глаза, эти дрожащие в рыданиях губы, надломленные горем брови, — гнал, утешаясь мыслями о том, что все кончено, что мое наказание будет наказанием и за нее. Чем скорее она уйдет из моей жизни, тем лучше будет для нее. Да, я причинил ей боль и страдания, да, я поступил с ней жестоко и подло. Но я не могу взвалить на ее плечи груз своей ответственности за содеянное… Я просто не имею на это права! Он раздавит, погубит ее!
Я лежал, не шевелясь, прикрыв рукой глаза. За окнами, где-то в совершенно ином мире, радостно пели птицы, не ведавшие печали, и даже подступавшая осень не пугала их. Сколько длилось это мое странное полузабытье?.. Когда я снова открыл глаза и посмотрел на потолок, потоки солнечного света все так же изливались на него, а гомон птиц не смолкал в саду. Но теперь в эту птичью разноголосицу влился еще один звук, — настойчивое мерное попискивание. Зуммер! Именно из-за него я очнулся. Я приподнялся на локте. Так и есть, розовый огонек вызова мигает на передней панели визиофона. Быстро поднявшись, я включил обратную связь.
Экран вспыхнул почти сразу, углубляя изображение стереопроекции, озаряя просторное помещение, на широких окнах которого колыхались прозрачные зеленые занавеси. Я очень хорошо знал эту комнату.
Влад Стив встал передо мной во весь свой рост так, если бы он находился не за несколько кварталов отсюда, а в соседней комнате. Признаться, я совсем не ожидал увидеть своего начальника именно сейчас.
— А я уже не рассчитывал застать тебя дома! — произнес он спокойным бесцветным голосом, уперев в меня пристальный взгляд.
— Я, кажется, немного задремал… Наверное, не слышал вызова.
— Завидую твоей выдержке! — так же спокойно сказал Стив. — Ты можешь еще спать?
Мне показалось, он усмехнулся. Что это с ним? Ведь совсем недавно он как будто сочувствовал мне. Я хотел, было ответить ему, но запнулся на полуслове. «Все правильно! Все так и должно быть!» — подумал я и опустил глаза.
— Что у тебя произошло с моей дочерью? — Стив не сводил с меня пристального взора. Голос его звучал звенящими металлическими нотками. — Юли ничего не говорит мне, но когда она вернулась от тебя, на ней лица не было. Что ты ей сказал?
Я молчал. Стив жег меня суровым взглядом из-под сдвинутых бровей.
— Ты рассказал ей о случившемся?
— Да… Она была потрясена.
— Не удивительно! — темные глаза моего начальника все еще изучали мое лицо. — Но я хорошо знаю свою дочь. Одно только это известие так не сломило бы ее. Было что-то еще?
Я посмотрел на него.
— Да. Я сказал ей, что мы должны расстаться… Так будет лучше…
— Лучше для кого? — Стив внимательно смотрел на меня.
— Для нас обоих… и, прежде всего для нее.
Я снова опустил голову, ожидая суровых слов в ответ, но Влад Стив неожиданно тяжело вздохнул, и печально произнес:
— Эх, Максим, Максим! Хочешь поступить справедливо, а поступаешь жестоко. Кому нужна такая справедливость?
Он помолчал, затем заговорил снова:
— Пойми, мне совсем не безразлична твоя судьба, как и судьба моей дочери. Если ваши чувства действительно настоящие, то, как ты можешь так говорить? Полюбив ее, ты взял на себя ответственность за ее судьбу, — ответственность за живого человека! Сейчас не идет разговор о том, кто этот человек: моя дочь, или кто-то другой. Я понимаю тебя. Ты подавлен произошедшим, мечешься, не зная, как правильно поступить, и поступаешь неверно. Тебе кажется, что весь мир видит в тебе врага, но это не так! Мальчик мой! Послушай меня, человека прожившего сложную жизнь, человека, который знает, что такое быть ответственным за других людей, и какой это тяжкий груз. Не каждый может достойно нести его на своих плечах, и слабого он раздавит… и не только его одного. Ты уже понял это.