— Нет! Не говори так! — Юли затрясла головой. — Ты не мог поступить подло! Все было совсем не так!
— Откуда ты можешь знать это? Ты не была там и ничего не видела. Все было именно так!
— Нет! — Она сделала отчаянно протестующий жест рукой. — Я могу ошибаться умом, но не сердцем, Максим, только не сердцем! Вот, слышишь, как оно бьется? — схватила мою руку и приложила ее к своей груди, где отчаянно колотилось ее сердце. — Пусть тебя осудят, но ведь не все же! Ты мог ошибаться. Ты не бог, ты человек! Нельзя же быть такими жестокими к людям за их ошибки. Верь мне, многие сумеют понять тебя и простить, как я… А иначе, где же тогда та хваленая справедливость, о которой нам всем говорят с детства?!
Она посмотрела на меня с почти безнадежным отчаянием.
— Любовь ослепляет тебя, — сказал я, ласково проводя ладонью по ее щеке, — и ты не можешь понять одного, — ошибка, которую я совершил, стоила трех человеческих жизней! Я нарушил Высший Закон нашего общества, — я лишил людей жизни! Никому не дано такого права. Мы можем только дарить ее. И я должен быть наказан за это злодеяние!
— Но это же не справедливо! Как можно ценить одну жизнь, одновременно отнимая другую?
— Не будем больше об этом! — прервал я ее. — Это изгнание будет лишь ничтожной долей искупления моей вины. И если ты действительно не хочешь видеть меня подлецом, тогда не препятствуй мне… Если я останусь на Земле, я никогда не прощу себе этого… но и тебе тоже!
Я замолчал. Юли сидела рядом на постели, сникнув всем телом. Она перестала плакать, и лишь время от времени вздрагивала всем телом. Наконец, она подняла ко мне бледное лицо. Попросила совсем тихо:
— Не прогоняй меня сейчас, пожалуйста…
Я взглянул в ее доверчивые глаза и через минуту позабыл обо всем на свете, поддавшись их влекущей, завораживающей силе…
Серая дрожащая мгла окружала нас зыбкой стеной, и весь остальной мир был где-то далеко-далеко, за пределами этой призрачной границы. Я лежал, не шевелясь. Впечатление было такое, будто меня погрузили в мутную серую воду, в которой все связи и ощущения прежнего мира утратили всякий смысл. Только совсем глубоко во мне еще гулко билось сердце — крохотный мостик между реальностью и небытием… А что если и он оборвется, и уже не будет никакого возврата в прежний мир? Разделяющая нас пропасть станет столь огромна, что моя жизнь в сравнении с ней окажется вспыхнувшей, и погасшей на ветру искрой. Ничего больше не останется: ни света, ни звуков, ни прежних ощущений, — только эта бесконечная, без форм и очертаний, мгла, будет заполнять меня…
Мне стало жутко от этих мыслей. Захотелось кричать, звать на помощь, но язык точно высох во рту, и вместо него был какой-то отвратительный колючий комок. Я почувствовал, что задыхаюсь. «Уж не сон ли это?» — мелькнула мысль, и тут же серую пелену пронзил ослепительный луч солнца, озарил сумрак радостным светом, за ним второй, третий… Острые стрелы света вонзались в серую медузу, раскинувшую над нами свои щупальца, и она дрогнула, испуганно метнулась в дальние уголки комнаты. Уже не было прежнего холодного мрака, не было страха. Отблески солнечных лучей заиграли ослепительными искрами в глубине хрустального шара, висевшего на потолке, поплыли оранжевыми волнами по его поверхности.
Я взглянул на Юли. Она лежала на боку, спиной ко мне. Волосы ее разметались по подушке, и в них вспыхивали крохотные искорки, точно звезды, загорались на ночном небе. Я осторожно склонился к ней и коснулся их губами, затем поцеловал ее горячее гладкое плечо, шею, там, где она переходила в плечо. Она не проснулась, не почувствовала моих прикосновений. Чуть припухшие губы ее слабо улыбались во сне. Наверное, ей снилось что-то хорошее. Плотно смеженные ресницы едва вздрагивали, а под глазами проступали почти не заметные лиловые тени. На лице ее было столько радостного блаженства и восторга, что я невольно тоже улыбнулся, наблюдая за ней. Сон ее был безмятежен и тих, как сон ребенка.
«Нежный цветок, потянувшийся к солнцу, которому суждено погаснуть…» — на память пришли строки какого-то поэта. Я постарался отбросить от себя эти мысли. Сейчас не хотелось думать о плохом. Хотелось хоть немного побыть в предрассветных сумерках наедине с моей любимой, наслаждаться ее красотой и нежностью. Пусть плохие мысли придут потом, с рассветом, когда встанет солнце. Сейчас я буду упиваться этой тишиной, этим спокойствием.