Вспомнил сон. Вспомнил то, в чем обвиняла его та странная молодая женщина. В том, что он совершил когда-то на земле, откуда ведется репортаж.
Беляков внимательно всматривался в лица построившихся военных.
Они бросили вызов силе, перед которой безропотно и единодушно склонился, распластался, пал ниц весь мир.
А если... а если этой силе не удастся сломить их? Чего от них ждать в этом случае?
Ведь это же — наследники того, кто подвергся его самому первому личному Устранению... Устранению, которое генерал Волин и сам Экселенц считали ключевым...
«Зачем, зачем убил ты товарища своего?»
«Зачем?..»
«Зачем?..»
И в животе у генерала армии вдруг возник и начал расти тот самый страх. Тот мучительный ужас, от которого не было ему спасения.
Беляков, стремясь заглушить, убить это чувство, протянул руку в поисках чего-нибудь тяжелого. Под ней оказался золотой бюстик Гитлера, когда-то подаренный ему сыном. Совсем небольшой по размеру, а несколько килограммов весит.
И запустил его изо всех сил — прямо в телеэкран.
Из института отец и дочь разъехались по своим квартирам за полночь. Чтобы уже через несколько часов, утром, встретиться на традиционном для праздника Победы месте — у пересечения проспектов Победителей и Машерова.
Вместе с отцом пришла и мама. Пусть и не сразу, но все трое нашли друг друга, уже за линией проверки.
Присоединилась к ним и Вика, жена Дениса, томящегося в российской тюрьме.
Максим, как и всегда по праздникам, в числе сослуживцев, обеспечивал общественный порядок. Сейчас впервые — в рядах столичного ОМОНа.
И его отец, полковник КГБ, тоже, скорее всего, работает сейчас над обеспечением безопасности. В центральном здании — или же где-нибудь здесь, «в поле». Служба его не столь приметна, но очень важна. Учитывая то, что творится вокруг.
Последней подошла его супруга, Надежда Кирилловна.
Они стояли и смотрели на построившиеся пешие колонны, на советский флаг над куполом музея.
— Девочки, это исторический день, — сказал профессор. — Мы спасли в этом году День Победы для всего СССР. Мы единственная страна, которая не побоялась пойти против всех этих нелепых запретов самозванных властителей мира.
— Нет, еще Туркмения планирует парад, — уточнила Алла Михайловна. — Там официально ковида нет, но все эти ограничения, конечно же, введены.
— А, может, попросили оттуда, с Запада, — просто хотя бы для того, чтобы именно мы, белорусы, не были единственными? — предположила Наташа. — Ведь там так же, как и везде, кроме нас, узкий круг присвоил общенародную собственность, значит, они для глобального капитала свои. Там олигархический госкапитализм, причем до крайности, патологически репрессивный. Такое ощущение даже, что в этом самом закрытом в мире государстве — лабораторная диктатура, опытная отработка, эксперимент над целым народом, и всё это тщательно изучается западными учеными, в том числе и на месте. Так что у меня большие сомнения в их искренности.
— Может быть, может быть... — сказала мама.
— Как здорово, что мы живем в Беларуси, — сказала Надежда Кирилловна.
— Согласна, — ответила Алла Михайловна. — Мы тут гарантированно защищены от произвола и издевательств сильных мира сего. И не просто защищены, а и других своим примером в какой-то мере защищаем. Хотя бы морально, идейно.
— Да, дышится тут совсем по-другому, гораздо свободнее, — согласилась Вика...
— ...Трагедия белорусского народа, который вынес на своих плечах титанический груз потерь и разрушений самой жестокой войны двадцатого века, несоизмерима ни с какими трудностями нынешнего дня, — говорил Александр Лукашенко, выступая с трибуны. — Даже мысль изменить традициям, которые вот уже семьдесят пять лет прославляют историю великого подвига победителей, для нас недопустима. Но в этом обезумевшем, потерявшем ориентиры мире найдутся люди, осуждающие нас за место и время проведения этого священного действа. Хочу им сказать по-человечески: не торопитесь делать выводы, а тем более осуждать нас, наследников Победы, белорусов. Мы просто не могли иначе...
— Горжусь своей страной, своим народом, своим президентом. Мы не прогнулись и не продались этой нечисти, — произнес профессор, слушая речь главы государства.
— ...У нас не было другого выбора. А если и был бы — мы поступили бы так же! Потому что на нас смотрят глаза погибших за нашу свободу советских солдат. Глаза замученных в застенках гестапо партизан и подпольщиков. Глаза стариков, женщин и детей Хатыни. Они очень хотели жить, но умерли, чтобы жили мы. И современная Беларусь — это памятник той страшной войне, погибшим, замученным и сожженным. Живая память и живой памятник. И пусть в этом году военный парад в Минске станет единственным на постсоветском пространстве — он пройдет в честь всех советских воинов, освободивших мир от нацизма!..