Жаров откинулся на спинку кресла и долго думал.
Его жизнь пошла наперекосяк. Перспектив по службе нет. Ни господских — что было ему напрямую объявлено Беляковым летом восемнадцатого. Ни профессиональных — это обрубил Смирнов в начале этого года.
Смирнов... Конечно, он действовал исходя из своего понимания права, чести и справедливости. У него — своя правда. Он, по крайней мере, знает, чего хочет от жизни. Даже если это влечет необходимость этой жизнью пожертвовать.
Жаров склонялся к тому, что Иван всё же завладел флешкой и прослушал то, что там записано. Это было очевидно при том разговоре, когда он в открытую приговорил Беляковых к смерти. Слишком уж явные намёки.
А то, что он посоветовал Галкину купить защитные маски?.. Он точно знал про планируемые особенности пандемии коронавируса. Сам Жаров, кстати, тоже оперативно купил маски. И наварил шесть миллионов рублей. Причем догадался об этом независимо от Смирнова — владея такой же инсайдерской информацией. С записью разговора Ивана с Федором в офисе ЕКП подполковника ознакомили через несколько дней после того, как он произошел. Помнится, Жаров был немало удивлен, но списал тогда это на особую проницательность красного интеллектуала.
Нет, Смирнов точно прослушал всё, что ранее прослушал несостоявшийся «вождь».
И то, что при нем Ивана пытали током, а тот так ничего и не сказал, произвело на подполковника сильное впечатление. Ведь Смирнов знал, что Жаров — «крыса», он мог сразу сказать об этом, и тогда его прекратили бы мучить. Но он не сказал. Да, наверное, его самого тоже убрали бы, но хотя бы пытка прекратилась. Нет, надо отдать ему должное. Это говорит о том, что Иван настоящий коммунист, готовый реально страдать за свою идею и даже сложить за нее голову.
А у Жарова — никакой идеи нет. Только долгие годы притворства. Он сжился с этой ролью, но это была всего лишь роль. Конечно, он прекрасно знаком с коммунистическим учением, но нельзя сказать, что разделяет его. Подполковник в интересах службы играл на публику, и не более того.
А оказывается, есть, есть еще люди, которые вот так фанатично преданы этой идее.
Смирнов, ныне сидящий. За «государственную измену».
Омельченко, подвергшийся «Устранению»... В памяти Жарова всплыли подробности той операции. Один из оперативников, представившийся учеником — будущим помощником машиниста, вызвонил Михаила и попросился на консультацию по вопросу защиты трудовых прав. Встретились днем, перед тем, как жертве предстояло отправиться в рейс до Омска. Поздоровались и попрощались за руку. А на руке у агента — яд, вызывающий через час-полтора фибрилляцию желудочков сердца. Перед прощанием в кармане куртки он незаметно нажал на клапан емкости с отравой, и нужный объем оказался на ладони — капля бесцветного геля. Сам агент защитился антидотом, сделав себе укол перед встречей. Через пять минут после рукопожатия часть яда поступает в кровь приговоренного, а та часть, что на руке, полностью нейтрализуется от воздуха. Так что если жертва с кем-то еще поздоровается за руку, как с тем же помощником по последнему рейсу, Хафизовым, то ничего страшного для второго человека не произойдет. Хороший яд — «Старичок-Аритмия». Недавняя разработка спецлаборатории. Жаров, как специалист соответствующего профиля по диплому, был в курсе этого, с интересом ознакомился с секретной документацией, работу биохимиков оценил очень высоко.
А весной у подполковника родились мысли по поводу того, как модифицировать яд. Чтобы он вызывал другие симптомы. Тотальный микротромбоз альвеолярных капилляров в легких. На фоне повышения температуры — это было легко сделать другим, добавочным, агентом. И чтобы всё подействовало не через час-два, а спустя сутки.
Жаров дал своему будущему творению рабочее название — «Старичок-Ковид»...
Подполковник встал из-за стола и направился в лабораторный отсек.
На площади Независимости собрались десятки тысяч человек. Люди всё прибывали.
На митинг сторонников президента пришли и профессор Огарёв с женой и дочерью, и Надежда Кирилловна, и Вика. Григорий Валентинович был, как всегда, на посту.
— Как нас много! Это здорово! — весело, с каким-то облегчением, сказала Наташа.
— Это и есть белорусская нация, — прокомментировал Егор Иванович. — Именно здесь собрался народ — честные труженики, не желающие становиться ни панами над другими, ни хлопами под панами. Народ — это население за исключением антинародных элементов, паразитов или мечтающих стать таковыми. А БЧБ — это не народ, а грязь.